Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Тёмная половина
Тёмная половина

ни за что на свете не встретится с этим существом, не будучи готовым к бою. И пусть мама скажет, что он не прав.

Он стоял с пушкой в руке, его волосы на затылке встали дыбом и прошла, казалось, целая вечность, пока наконец он не увидел своих парней из группы поддержки.

Глава 6

СМЕРТЬ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ Доди Эберхарт была разъярена, а когда она бывала такой, в столице Штатов появлялась столь стервозная баба, с которой бы вы ни за что не захотели иметь дело. Она карабкалась по лестнице своего многоквартирного дома на Эл-стрит с флегматичностью (и почти с той же грацией) носорога, пересекающего открытую зеленую лужайку. Ее голубое платье скрипело и почти разрывалось на груди, которую из-за ее необъятности было бы слишком скромно назвать крупногабаритной. Руки, больше смахивающие на окорока, размахивали вперед и назад, как маятники.

Много лет тому назад эта женщина была одной из самых дорогостоящих девушек по вызову. В те дни ее рост - шесть футов и три дюйма - как и ее пышащий здоровьем облик делал ее более привлекательной для мужчин, чем куда более красивых ее товарок. Она сама открыла, что ночь с ней являлась своего рода спортивным трофеем для многих вашингтонских джентльменов, и если бы кто-нибудь внимательно изучил фотографии участников всяческих вечеров н приемов в столице США во времена второго президентского срока Линдона Джонсона и первого срока пребывания на этом посту президента Ричарда Никсона, он наверняка бы обнаружил на многих из этих снимков Доди Эберхарт. Как правило, рядом с ней красовался один из тех мужчин, чьи имена часто появлялись в политических статьях или экономических обзорах самых авторитетных изданий. Один ее рост делал трудной, если не невозможной, всякую попытку не обратить на нее внимания.

Доди была потаскухой с сердцем скряги и с душой таракана. Два самых постоянных ее клиента, один - сенатор-демократ, другой - конгрессмен-республиканец, с немалым чувством отцовства обеспечили ее достаточными деньгами, чтобы она могла с чистой совестью уйти в отставку от занятий своей древнейшей профессией. Они связались с этой благотворительностью не совсем, если быть точным, по своей воли. Доди была уверена, что риск подцепить что-нибудь не обязательно уменьшится (высокопоставленные правительственные чиновники и законодатели столь же подвержены СПИДу и может быть чуть меньше - венерическим заболеваниям, как и рядовые клиенты). Возраст у нее еще был самый что ни на есть цветущий. И она не очень-то верила этим джентльменам, что они оставят ей что-нибудь по завещаниям, как они оба не раз ей обещали. Извините, сказала она им, я уже не верю в Санта-Клауса или еще во что-то в этом роде. Маленькой Доди нужны наличные сейчас, а не потом.

Маленькая Доди приобрела три многоквартирных дома. Годы шли. Те 177 фунтов, которые заставляли здоровых мужиков ползать перед ней на коленях, когда она красовалась перед ними в костюме Евы, теперь превратились в 280. Вложения в недвижимость которые давали хорошую прибыль в середине 70-х годов, стили быстро таять в 80-х. Она слишком поздно сообразила, что плохо разбирается в биржевых делах, и ей надо было бы пораньше вспомнить о тех двух превосходных брокерах, с которыми она провела немало времени совсем незадолго до выхода из игры.

Один ее дом был продан в 1984, второй - в 1986 году, под надзором бесстрастного представителя налогового управления. Она держалась за третий дом на Эл-стрит столь же упрямо, как проигрывающий все в рулетку игрок за последнюю свою фишку. Она надеялась, что где-то совсем рядом стоит удача, еще немного - и что-то Случится. Но ничего такого не Случилось до сего времени, и она не думала уже, что может Случиться на следующий год или в два последующих года... Если бы это произошло, она упаковала бы чемоданы и отправилась в Аруба. А пока она должна просто держаться изо всех сил.

Что она всегда делала и что собиралась делать и дальше.

И спаси Бог того, кто попадется ей на дороге.

Например, такой как Фредерик Клоусон, этот "мистер Большой кадр".

Она долезла до площадки второго этажа. Из квартиры Шульмана неслись завывания "Ганз-н-Роузес". "Заглуши свой... ПЛЕЕР!" - завизжала она на самых верхних нотах... а когда Доди Эберхарт подымала крик до максимального децибельного уровня, начинали трескаться стекла, глохли малые дети и собаки падали замертво.

Музыка сразу перешла с воплей на шепот. Доди могла представить себе чету Шульманов, замерших друг против друга, как перепуганная пара котят во время грозового шквала, и надеющихся от всей души, что это не их собирается инспектировать самая страшная ведьма Эл-Стрит. Они боялись ее. Это было не столь уж неразумно. Шульман был юрисконсультом весьма солидной фирмы, но ему не хватало еще двух заработанных язв, чтобы стать достаточно независимым и иметь право утихомирить Доди. Если бы они повстречались на более позднем этапе его жизни снова, ей бы выпало на долю выносить за ним помои, он знал это - и это его утешало.

Доди повернула за угол и начала взбираться на третий этаж, где обитал Фредерик "Мистер Большой кадр" Клоусон в своем изысканном великолепии. Она шла все той же равномерной походкой носорога, пересекающего вельд, с задранной вверх головой, и лестница подрагивала от мощи и значительности всего здесь происходящего.

Она искала глазами нечто впереди себя.

Клоусон не находился даже на том жалком лестничном уровне юрисконсульта. Он вообще сейчас не имел какого-нибудь уровня. Как и все студенты, изучающие юриспруденцию, которых Доди встречала когда-либо (в основном, как арендаторов комнат или квартир, поскольку она никогда не имела желания сходиться с ними даже, как она говорила, в той ее "другой жизни"), он отличался горячими желаниями и жалкими доходами. Доди почти никогда не смешивала эти два компонента. Если у тебя нет денег, то и нечего переть по этой жизни подобно тупому быку, увидевшему где-то вдали смазливую телку. Если ты не покончишь с таким поведением, то вполне возможно, тебя повесят за задницу за то, что ты не платишь в срок. Конечно, фигурально выражаясь.

До сих пор Фредерику Клоусону как-то удавалось увертываться от ее нападок и упреков. Он уже задолжал за четыре месяца, и она терпела это потому, что он сумел ее убедить, что в его случае даже старое священное писание свидетельствует об истине его утверждений (или может засвидетельствовать): он действительно должен получить деньги, переведенные на его счет.

Ему бы не удалось наобещать ей что-либо, если бы он перепутал Сиднея Шелдона с Робертом Ладлэмом или Викторию Хольт с Розмари Роджерс, поскольку она бы тогда не дала этому человеку ломаного гроша. Но она увлекалась криминальными романами, и чем они были ближе к документальным, тем больше она их ценила. Она предполагала, что в мире немало людей, которые побегут за книгой, только если в воскресном выпуске "Пост" ее авторы будут перечислены в списках бестселлеров по разряду романтических саг или шпионских романов. Что же касается ее, то она прочитала почти всего Элмора Леонарда задолго до тех лет, когда он стал возглавлять книжные хиты, а также отлично знала книги таких парней, как Джим Томпсон, Дэвид Гудис, Хорас Маккой, Чарльз Уиллефорд, да и других. Если говорить коротко, то Доди Эберхарт особо любила романы, где мужчины грабили банки, стреляли друг в друга и демонстрировали любовь к женщинам, главным образом, вышибая из них дерьмо.

Джордж Старк, по ее мнению, был - или должен был быть - самым лучшим из всех писателей. Ей чрезвычайно нравились все его вещи от "Пути Мэшина" и "Оксфордских голубых" до "Дороги на Вавилон", которая была последним из его шедевров.

"Большой кадр" был окружен записями и романами Старка во время ее первого визита к нему по поводу задолженной арендной платы (тогда просрочка составляла всего три дня, но если им дать хотя бы дюйм, они возьмут и целую милю), и после проявленного ею законного беспокойства о своих доходах и его обещаниях выдать ей чек завтра пополудни, она поинтересовалась, являются ли все эти издания романов Старка необходимыми для его карьеры в юриспруденции.

"Нет, - отвечал Клоусон с лучезарной и хищной улыбкой, - но они могут как раз финансировать одну такую карьеру".

Именно улыбка более всего прочего сразила тогда ее. Это заставило Доди несколько поменять линию своего поведения в его случае, тогда как со всеми прочими должниками она оставалась столь же грубой и жесткой, какой все привыкли ее видеть. Эту улыбку она много раз видала раньше в своем зеркале. Она тогда верила, что такая улыбка не может быть притворной, и верила в это и поныне. Клоусон действительно имел виды на Тадеуша Бомонта; его ошибка заключалась лишь в слишком большой вере в то, что Бомонт будет всегда шагать бок о бок с мистером "Большой кадр" типа Фредерика Клоусона. А это было и ее ошибкой.

Она прочла одну вещь Бомонта "Мгла бездны", пользуясь объяснениями Клоусона о том, что он открыл в этом романе, и решила, что это исключительно глупая книга. Несмотря на все письма и фотокопии, которые мистер "Большой кадр" показал ей, она считала очень трудной или почти невозможной для себя мысль о том, что двумя этими писателями был один и тот же человек. За исключением... когда она одолела три четверти писанины Бомонта и собиралась уже забросить эту дерьмовую книжонку в угол, чтобы забыть о ней навсегда, ей вдруг попалась на глаза сцена, где фермер пристреливает лошадь. Лошадь сломала две ноги и, конечно, ее следовало пристрелить. Но вся штука была в том, что фермер Джон наслаждался этим. Он ведь спустил курок, лишь насладившись мучениями несчастной лошади.

Это выглядело так, словно Бомонт вышел на кухню за чашечкой кофе, дойдя до этого места... а Джордж Старк вошел и написал эту сцену, ожив, как сказочный Щелкунчик. Конечно, это единственный золотник в этой куче навоза.

Ну, да ладно, теперь все это не играет никакой роли. Это лишь доказывает, что никто не может всегда устоять перед мужским напором. "Большой кадр" сумел подурить ей голову, но эта канитель, по крайней мере, была весьма короткой. И с ней давно покончено.

Доди Эберхарт достигла площадки третьего этажа, ее ладонь сжалась в некое подобие кулака, которым она собиралась воспользоваться вместо дверного молотка - времена вежливых постукиваний давно закончились. И тут она заметила, что ее дверной молоток сейчас не понадобится. Дверь была незаперта.

- Иисус оплаканный, - пробормотала Доди, округлив губы. Здесь не было поблизости гнезда наркоманов, но если им хотелось очистить какую-нибудь из квартир, наркоманы охотнее всего пошли бы в незапертую. Парень оказался даже глупее, чем она предполагала.

Она налегла на дверь, и та легко отворилась.

- Клоусон! - проорала она тоном, обещающим гром и молнии.

Ответа не было. Взглянув в короткий коридор, она увидела опущенные занавески в гостиной и включенный верхний свет. Тихо играло радио.

- Клоусон, я хочу поговорить с тобой! Она прошла короткий коридор... и остановилась. Одна из подушек софы валялась на полу.

Это было все. Нет никаких следов, что квартирку обчистил голодный наркоман, но ее инстинкт был еще слишком силен, и весь ее гнев испарился за одну секунду. Она чуяла что-то. Это что-то было очень слабым запахом, и оно было здесь. Чуточку напоминает испорченную, но еще не прогнившую еду. Это был не тот в точности запах, но самый похожий из тех, что шли на ум. Приходилось ли ей ощущать его раньше? Она подумала, что да.

А кроме того, здесь пахло еще чем-то, хотя она не была уверена, что это улавливает именно ее нос, а не что-то другое в ней. Здесь она легко согласилась бы с патрульным Хэмильтоном из Коннектикута в его предположении, что это запах беды.

Она стояла, все еще глядя на скомканную подушку и слыша радио. То, что не смогли вызвать три лестничных пролета, запросто вызвала эта самая невинная подушка - ее сердце громко колотилось в груди, а дыхание сделалось трудным и прерывистым. Что-то здесь было не в порядке. И даже еще хуже. Вопросом оставалось, стоит ли ей вмешиваться в это или нет. Здравый смысл советовал ей уйти, уйти, пока еще есть путь назад, н этот здравый смысл всегда был очень силен в ней. Любопытство толкало ее оставаться здесь и поглядеть... и оно было еще сильнее.

Она повертела головой у входа в гостиную и сперва посмотрела направо, где стоял этот дурацкий камин и находились два окна, открывавшие обзор на Эл-стрит. Там не было больше ничего. Затем она посмотрела налево, и ее голова внезапно застыла. Казалось, ее закрепили в этом положении. Глаза Доди вытаращились.

Это оцепенение длилось секунды три, не более, но показалось ей намного дольше. И она увидела все, вплоть до мельчайших деталей; ее мозг сделал собственную фотографию того, что увидели глаза, с той же ясностью и четкостью, которую затем вскоре пытался обеспечить следственный фотограф. Она увидела две бутылки пива "Эмстел" на кофейном столике, одну пустую, другую наполовину полную с кружочком пены, еще оставшимся на ее горлышке. Она увидела поднос с надписью "ЗЕМЛЯ ЧИКАГО" на изогнутой поверхности. Она увидела два окурка сигарет без фильтра, вдавленных посередине кристально белого подноса, хотя, как она знала, "Большой кадр" и не курил - по крайней мере сигареты. Она увидела небольшую пластиковую коробку с кнопками, лежащую между бутылками и подносом. Большинство кнопок, которыми Клоусон прикреплял на доске в кухне всякие вырезки, были рассыпаны по стеклянной поверхности кофейного столика. Она также заметила, что некоторые кнопки застряли в журнале "Пипл", том самом номере, где рассказывалась история о Таде Бомонте и Джордже Старке. Она могла увидеть мистера и миссис Бомонт, пожимающих на фотографии руки друг другу через могилу Старка, хотя с ее места они казались стоящими где-то ниже могилы. Эту историю, как говорил Фредерик Клоусон, не должны никогда напечатать. Поэтому он и надеялся стать сравнительно богатым человеком. Но он ошибался. Вообще, как выяснялось, он ошибался во всем.

Она могла видеть Фредерика Клоусона, сидящего в одном из двух кресел гостиной. Он был привязан. Он был раздет, и вся его одежда была заброшена комком под кофейный столик. Она увидела кровавую дыру в его паху. Во рту мистера "Большой кадр" торчал его же член. Убийца также вырезал язык Клоусона, прибив его на стену теми же самыми кнопками. Вся эта ужасная картина молниеносно отпечаталась в мозгу Доди. Кровь растеклась по обоям причудливыми волнами.

Убийца использовал еще одну кнопку с ярко зеленой шляпкой, чтобы приколоть вторую страницу статьи из журнала "Пипл" к груди бывшего "Большого кадра". Она не могла рассмотреть лицо Лиз Бомонт - оно было залито кровью Клоусона, не смогла увидеть женскую руку, высовывающую парочку гномов для демонстрации их улыбающемуся Таду. Она вспомнила, что это фото особенно раздражало Клоусона. - "Какая чушь! - воскликнул тогда он. - Она ненавидит домашнее хозяйство - я помню, как она заявляла об этом в интервью сразу после публикации первого романа Бомонта".

На стене поверх прибитого языка были написаны кровью при помощи пальца следующие слова:

ВОРОБЬИ ЛЕТАЮТ СНОВА - Иисус Христос, - подумалось вдруг ей. - Ведь это же совсем как роман Джорджа Старка... то, что обычно проделывает Алексис Мэшин.

Сзади нее послышался мягкий звук, как от легкого удара.

Доди Эберхарт вскрикнула и круто обернулась. Мэшин шел к ней со своими ужасными ножницами, обагренными кровью Фредерика Клоусона. Его лицо представляло собой лишь сетку шрамов, которыми разукрасила его Нони Гриффитс в самом конце романа "Путь Мэшина" и...

Но на самом деле здесь никого не было. Просто захлопнулась дверь, и все, а это нередко случается с дверьми. ( )

"Что же это? - снова спросили самые потаенные закоулки ее мозга, все более громким и испуганным голосом. - Надо было остаться там, на лестнице, в стороне, не открывать эту проклятую дверь - и у тебя не было бы никаких проблем. Тебе же вполне хватило бы небольшой щели у двери, чтобы позвать его, даже без крика".

Теперь ее глаза снова обратились на пивные бутылки, стоявшие на кофейном столике. Одна пустая. Другая полупустая, с еще не осевшим колечком пены внутри горлышка.

Убийца был за дверью, когда она вошла. Если бы она повернула к нему голову, она бы тотчас увидела его... и, конечно, уже была бы на том свете, как и Клоусон.

И пока она стояла там, потрясенная столь красочным зрелищем, убийца просто вышел из квартиры, закрыв дверь.

Ноги не выдержали этого напряжения, она рухнула на колени с грацией слонихи, и в такой позе очень напоминала девушку, принимающую причастие в церкви. Ее мозг исступленно прокручивал одну и ту же мысль, подобно белке, бегущей в своем колесе: Ох, я не должна кричать, он ведь вернется, ох, я не должна кричать, он ведь вернется, я не должна кричать...

А потом она услышала его тяжелые шаги по паркету коридора. Позднее она убедилась, что эти придурочные Шульманы снова запустили свое стерео, и она попросту приняла тяжелый звук бас-гитары за шаги убийцы, но в тот момент она готова была поклясться, что это был Алексис Мэшин и он вернулся... человек столь целеустремленный н убийственный, что даже смерть не смогла бы остановить его.

Впервые в жизни Доди Эберхарт упала в обморок.

Она очнулась минуты через три, не ранее. Ноги по-прежнему не держали ее, и потому она поползла по коридору к выходу, а волосы закрывали ее лицо. Она подумала, стоит ли открывать дверь на лестничную площадку, чтобы выглянуть туда, но не решилась сделать это. Вместо этого, она закрыла замок не все обороты, вытащила щеколду и вставила дверную цепочку в металлический паз. Проделав все это, она уселась против двери, замерев и затаившись. Она ясно сознавала, что забаррикадировалась здесь вместе с окровавленным трупом, но это было еще не так уж и плохо. Это было даже совсем не плохо, если учесть все другие альтернативы.

Мало-помалу ее силы восстанавливались, и она уже смогла твердо стоять на ногах. Она проскользнула по коридору в самый его конец и добралась до кухни, где стоял телефон. Она старалась не смотреть на гостиную, где находилось то, что осталось от мистера Большой кадр, хотя это и было ненужным занятием: она надолго запомнила до мельчайших подробностей всю эту жуткую картину. Она вызвала полицию и, когда она прибыла, никого не впустила до тех пор, пока не было просунуто под дверь служебное удостоверение одного из полисменов.

- Как зовут вашу жену? - спросила она копа, чье имя на ламинированном картоне было обозначено как Чарльз Ф. Туми-младший. Ее голос звучал визгливо и трепетно, совсем не так, как обычно. Близкие друзья (если бы они имелись у нее) ни за что не узнали бы этот голос.

- Стефани, мэм, - терпеливо ответил из-за двери допрашиваемый полисмен.

- Я могу позвонить н проверить это в вашем участке, вы это знаете! -почти истерически провизжала она.

- Я знаю это, миссис Эберхарт, - согласился голос, - но не будет ли вам чуточку спокойнее, если вы просто впустите нас, как вы полагаете?

А поскольку она еще столь же легко узнавала голос копа, как легко почуяла Запах Беды, она не колеблясь открыла дверь и позволила войти Туми с коллегой. Когда они присоединились к ней, Доди сделала то, чего с ней никогда ранее не случалось: она истерично разрыдалась.

Глава 7

ДЕЛО ПОЛИЦИИ 1 Тад сидел наверху в кабинете и писал, когда появилась полиция.

Лиз читала книгу в гостиной, а Уильям и Уэнди возились в детском манеже, каждый на выбранной им стороне. Она подошла к двери и выглянула в одно из узких декоративных окон рядом с дверью, перед тем как открыть ее. Эта привычка появилась у нее после того, что было шутливо названо "дебютом" Тада в журнале "Пипл". Слишком много визитеров - любопытствующих зевак, как из соседних мест, так и из самого этого городка и даже несколько человек совсем издалека (это были ярые поклонники Старка) требовали этой меры предосторожности, чтобы не превратить их дом в проходной двор. Тад называл это "синдромом глазения на живых крокодилов" и сказал, что синдром должен исчезнуть через неделю-другую. Лиз надеялась, что он будет прав. Она все время опасалась, как бы кто из визитеров не оказался сумасшедшим охотником на крокодилов, того самого сорта, что и убийца Джона Леннона, а потому сперва рассматривала всех посетителей через боковое окошко. Она не была уверена, что распознает настоящего сумасшедшего, если увидит его, но она, по крайней мере, обеспечит Таду покой в те два часа по утрам, когда он работал. После этого утреннего бдения он сам ходил открывать дверь, обычно глядя на нее, как виноватый мальчуган, и она не знала, как реагировать на этот взгляд.

Три человека на крыльце этим субботним утром не были поклонниками таланта ни Бомонта, ни Старка, она это сразу определила, да и никак не смахивали на сумасшедших... скорее это были патрульные полицейские из полиции штата. Она открыла дверь, чувствуя то невольное замешательство, которое испытывают даже ни в чем не повинные люди, когда у них без какого-либо приглашения появляется полиция. Она подумала, что если бы ее дети были постарше и могли бы играть этим утром где-то снаружи, она бы очень удивилась, узнав, что они ничего там не натворили.

- Да?

- Вы миссис Элизабет Бомонт? - спросил один из визитеров.

- Да, я. Чем могу служить?

- Ваш муж дома, миссис Бомонт? - задал вопрос второй полисмен. Оба эти человека были одеты в одинаковые серые дождевики и носили фуражки полиции штата.

- Нет, вы слышите машинку привидения Эрнеста Хэмингуэя, - собиралась она ответить, но конечно же, не сделала этого. Сперва мелькнула мысль, не сделал ли кто-то из них чего-то незаконного, затем кто-то неизвестный дал ей саркастический совет на ухо сказать полицейским, неважно какими словами: Подите прочь. Вас здесь не ждут. Мы ничего плохого не сделали. Идите и поищите настоящих преступников.

- Могу ли я спросить, зачем он вам нужен?

Третьим полицейским был Алан Пэнборн. - Это дело полиции, миссис Бомонт, - заявил он. - Так можно нам поговорить с ним?

Тад Бомонт не вел постоянный дневник, но он иногда делал записи о событиях в его жизни, которые оказались самыми интересными, забавными или опасными. Он вносил эти отчеты в переплетенную амбарную книгу, и жена никогда особо не интересовалась ими. На самом деле они приводили ее в содрогание, но она никогда не говорила Таду об этом. Большинство записей были странно бесчувственны, словно какая-то часть его самого отошла в сторону и безучастно сообщала о жизни Тада, увиденной своими собственными, всегда безразличными ко всему глазами. После визита полиции утром 4 июня, он записал длинный отчет об этом событии с сильным и очень необычным волнением, явно проступавшим в тексте.

"Я понимаю "Процесс" Кафки и "1984" Оруэлла теперь немного лучше (писал Тад). Если расценивать их как политические романы и не более того, вы сделаете серьезную ошибку. Я полагал, что нет ничего страшнее депрессии, пережитой мной по окончании "Танцоров", и открытия, что мне нечего ожидать после них, - исключая выкидыш у Лиз, поскольку это - самое тяжелое событие в нашей семейной жизни, - но то, что произошло сегодня, кажется мне еще хуже. Я пытаюсь доказать себе, что это из-за того, что впечатления слишком свежи, но подозреваю, что здесь есть нечто, намного более опасное. Я считаю, что мрачный период моей жизни и потеря первых близнецов в конце концов были исцелены временем, оставившим только шрамы в моей душе, и эта новая рана будет также исцелена... но я не верю, что время полностью сотрет все это. Конечно, останется след, может быть короче, но и глубже, как от внезапного удара острым ножом.

Я уверен, что полиция действует согласно принимаемой присяге (если только они как и раньше приносят ее, хотя я догадываюсь, что там вряд ли что могло сильно измениться). По-прежнему меня преследует ощущение, что я в любой момент могу попасть в лапы бездушной бюрократической машины, не людей, а именно машины, которая методично сделает свое дело, разжевав меня до мелких кусочков... поскольку именно это разжевывание людей является главным занятием машины. И все мои вопли и мольбы не помешают и не отсрочат эту машинную операцию.

Я могу сказать, что Лиз была взволнована, когда поднялась ко мне в кабинет и сообщила, что полиция хочет видеть меня по какому-то делу, но не пожелала говорить с ней по этому поводу. Она сказала, что один из пришедших - Алан Пэнборн, местный шериф. Я мог ранее встречать его раз или два, но я узнал его лишь потому, что время от времени его физиономия появляется в программе "Вызов" здешнего кабельного телевидения.

Я был заинтересован всем случившимся и даже благодарен за перерыв в машинописи, поскольку я совсем не хотел ею заниматься всю эту неделю и делал это только по настоянию жены. Если я что и думал по поводу полиции, то только то, что визит, видимо, как-то связан либо с Фредериком Клоусоном, или со статьей в журнале "Пипл".

Я не уверен, что смогу правильно передать тон и атмосферу нашей встречи. Я не помню даже некоторых вещей, о которых шла речь, поскольку именно тон был здесь намного важнее. Они стояли у подножия лестницы в холле, трое крупных мужчин (неудивительно, что народ зовет их быками), и вода струйками стекала с них на паркет.

- Вы Тадеуш Бомонт? - один из них (это был шериф Пэнборн) задал мне вопрос, и с этого момента начались те самые эмоциональные изменения, которые я хочу описать (или хотя бы как-то обозначить). С несчастного машинописца очень быстро слетело все его оживление, сочетавшееся с любопытством и даже некоторым удовольствием от внимания к себе. Сразу же возникло некое беспокойство. Называется мое полное имя, но без слова "мистер". Подобно судье, обращающемуся к подсудимому, которому он вынес приговор.

- Да, правильно, - сказал я, - а вы шериф Пэнборн. Я это знаю, потому что у нас есть домик у озера Кастл. - Затем я протянул ему руку, старым автоматическим жестом хорошо воспитанного американца.

Он только взглянул на нее, и на его лице появилось такое выражение, словно он только что открыл дверцу холодильника и обнаружил, что купленная им к ужину рыба вдруг протухла. - У меня нет желания пожимать вашу руку, -ответил он, - поэтому лучше уберите ее и избавьте нас обоих от ненужных затруднений. - Это было чертовски странно слышать, слишком грубы были эти слова, но не столько они обескуражили меня, сколько тон, которым они были произнесены. Этот тон вполне соответствовал бы тому, что он считал меня свихнувшимся психопатом.

И почувствовав это, я ужаснулся. Даже сейчас я с трудом могу поверить, как быстро, как чертовски быстро, мои чувства перешли от обычного любопытства и некоторого тщеславия к голому страху и ничему более. Я мгновенно осознал, что они не собираются разговаривать со мной о чем-то, они здесь лишь потому, что уверены в том, что я действительно что-то сделал, и в самую первую секунду охватившего меня ужаса - "я не собираюсь пожимать вашу руку" - я был сам уверен, что я что-то сделал.

- Это то, что я должен объяснить. - В ту секунду наступившей мертвой тишины после отказа Пэнборна пожать мне руку я осознал, что в действительности я сделал уже все... и будет слишком бессмысленно не признавать своей вины.

3

Тад медленно опустил руку. Уголком глаза он мог заметить Лиз, сжавшую побелевшие ладони на груди, и вдруг ему захотелось разъяриться на полицейского, которого дружески пригласили в дом, а он в ответ отказался пожимать руку хозяину. Этому копу платили жалованье, хотя и в очень малой степени, из налогов, вносимых Бомонтами за владение домиком в Кастл Роке. Этот коп напугал Лиз. Этот коп напугал его.

- Очень хорошо, - ровным голосом произнес Тад. - Если вы не желаете здороваться за руку, то, может, будете любезны объяснить мне, почему вы оказались в моем доме. ()

В отличие от полисменов штата Алан Пэнборн носил не дождевик, а водонепроницаемую накидку, которая доходила ему только до пояса. Он полез в задний карман, вынул карточку и начал читать по ней. В какой-то миг Таду показалось, что он слышит фрагмент уже прочитанного им когда-то романа сюрреалистического толка.

- Как вы сказали, меня зовут Алан Пэнборн, мистер Бомонт. Я шериф графства Кастл. Я здесь, поскольку должен допросить вас в связи с уголовным преступлением. Я буду задавать вопросы в полицейской казарме штата в Ороно. Вы имеете право не отвечать...

- О милостивый Боже, что здесь происходит? - спросила Лиз н остановилась на полуслове, услышав голос Тада: "Минутку, обожди, черт побери, минутку". Он собирался прореветь это во весь голос, но даже его мозг не смог заставить язык и легкие набрать достаточно воздуха и ярости, и все, что он смог, было очень мягким возражением жене, которое Пэнборн даже и не заметил.

- И вы имеете право на консультанта - защитника. Если вы сами не в состоянии нанять адвоката, он будет предоставлен в ваше распоряжение.

Он убрал карточку обратно в задний карман.

- Тад? - Лиз замерла перед ним подобно маленькому ребенку, испуганному громом. Ее глаза с ужасом смотрели на Пэнборна. До этого она иногда поглядывала и на патрульных полицейских, которые выглядели достаточно крупными, чтобы с успехом играть на месте защитников в профессиональной футбольной команде, но больше всего она следила за Пэнборном.

- Я не собираюсь ехать куда-либо с вами, - сказал Тад. Его голос дрожал, прыгая то вверх, то вниз, меняя тональность, как у подростков переходного возраста. Он все еще пытался разозлиться. - Я не думаю, что вы сможете принудить меня сделать это.

Один из патрульных прочистил глотку.

- Другим вариантом, - сказал он, - будет наше возвращение для оформления ордера на ваш арест, мистер Бомонт. Опираясь на ту информацию, которая у нас есть, это будет весьма легко сделать.

Патрульный взглянул на шерифа Пэнборна.

- Я думаю, можно сказать о том, что шериф с самого начала просил нас взять такой ордер. Он очень нас убеждал, и я думаю, что мы бы и не стали спорить об этом, если бы вы не были... чем-то вроде общественной фигуры. Пэнборн. взглянул недовольно, возможно, потому что ему не понравилось это определение, возможно, потому что полисмен доложил о нем Таду, а скорее всего, по обеим этим причинам.

Полисмен заметил этот взгляд, слегка потоптался на месте, как будто обувь начала ему тереть ногу, но тем не менее продолжал. - В ситуации типа этой я не вижу оснований скрывать что-либо от вас. - Он вопросительно взглянул на своего коллегу, и тот согласно кивнул. Пэнборн по-прежнему выглядел не очень довольным. И даже сердитым. - Он выглядит так, - подумал Тад, - словно жаждет разодрать меня пальцами и намотать мне кишки вокруг головы.

- Это звучит очень профессионально, - сказал Тад. Он ощутил, что к нему вернулась, по меньшей мере, часть самообладания, и его голос зазвучал на более низких нотах. Он хотел бы разозлиться, поскольку злость изгоняет страх, но выглядел сильно смущенным и недоуменным. Он чувствовал, как у него сосет под ложечкой. - Не учитывается, что я по-прежнему не имею никакого представления, в чем же суть этой идиотской ситуации.

- Если бы мы верили в это утверждение, нас бы здесь не было, мистер Бомонт, - сообщил Пэнборн. Выражение нескрываемого отвращения на его лице неожиданно сменилось испугом. Тад, наконец, разъярился.

- Меня не волнует, что вы думаете! - проорал Тад. - Я говорил уже вам, что знаю вас, шериф Пэнборн. Моя жена н я приобрели летний дом в Кастл Роке в 1973 году - задолго до того, как вы услышали даже о существовании такого места. Я не знаю, чем вы занимаетесь здесь, в 160 милях с лишним от вашего участка, и почему вы таращитесь на меня с выражением гадливости, словно я птичий помет на новенькой машине, но я могу сказать вам, что не собираюсь отправляться с вами куда-либо, пока не выясню, в чем же дело. Если для ареста нужен ордер, вы достанете его. Но мне хотелось бы, чтобы вы оказались по горло в кипящем дерьме, а я был бы тем внизу, кто разводит огонь. Потому что я ничего не сделал. Это просто возмутительно. Просто... чертовски... возмутительно!

Теперь его голос звучал во всю мощь, и оба патрульных выглядели слегка ошарашенными. Пэнборн - нет. Он продолжал смотреть на Тада с тем же гадливым выражением.

В соседней комнате кто-то из близнецов начал плакать.

- О Боже! - простонала Лиз, - что же это? Объясни нам!

- Пойди пригляди за детьми, крошка, - сказал Тад, не отводя взгляда от шерифа.

- Но...

- Прошу, - сказал он, и оба ребенка уже начали плакать. - Все будет в порядке.

Она посмотрела на него прощальным взглядом, ее глаза спрашивали "Ты обещаешь это?" и, наконец, ушла в детскую.

- Мы хотим допросить вас в связи с убийством Хомера Гамаша, - заявил второй полисмен.

Тад бросил тяжелый взгляд на Пэнборна н повернулся к патрульному. -Кого?

- Хомера Гамаша, - повторил Пэнборн.

- Не собираетесь ли вы заявить, что это имя ничего не значит для вас, мистер Бомонт?

- Конечно же, нет, - ответил изумленный Тад. - Хомер отвозил наш мусор на свалку, когда мы уезжали отсюда в город. Делал мелкий ремонт на участке вокруг дома. Он потерял руку в Корее. Он получил Серебряную звезду...

- Бронзовую, - сурово сказал шериф.

- Хомер мертв? Кто убил его?

Патрульные взглянули друг на друга в большом изумлении. После печали удивление, наверное, то человеческое чувство, которое труднее всего скрывать.

Первый полисмен ответил удивительно вежливым голосом:

- У нас есть все основания полагать, что это были вы, мистер Бомонт. Поэтому мы и здесь.

()

5



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.