Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга - Способный ученик
Мистера Боудена явно встревожил такой поворот.

— Предложить я, конечно, могу, но, боюсь, они мальчику это потом припомнят. Положение сейчас весьма шаткое. Возможен любой исход. А мальчик... он мне обещал всерьез налечь на предметы. Он сильно напуган плохим табелем. — Боуден как-то криво усмехнулся, и эта усмешка была Эдварду Фрэнчу непонятна. — Сильнее, чем вы думаете.

— Но...

— И мне они потом припомнят, — продолжал Боуден, не давая ему опомниться. — Еще как припомнят. Моника давно считает, что я сую свой нос куда не следует. Неужели бы я совал, посудите сами, когда бы не такая ситуация. Лучше всего, я думаю, оставить все как есть... до поры до времени.

— У меня в этих вопросах большой опыт, — сказал Фрэнч, кладя руки на папку с личным делом Тодда и глядя на Боудена более чем серьезно. — По-моему, им не обойтись без квалифицированного совета. Как вы понимаете, их семейные проблемы интересуют меня постольку, поскольку это влияет на успеваемость Тодда. А сейчас влияние налицо.

— А что если я выдвину контрпредложение? — сказал Боуден. — Если не ошибаюсь, у вас существует система оповещения родителей о плохих оценках их ребенка?

— Да, — осторожно подтвердил Калоша Эд. — Карточки, подытоживающие прогресс неуспевающих. Сами ребята их называют завальными карточками. Такая карточка дается в том случае, когда по какому-то предмету итоговая оценка — два Либо единица.

— Прекрасно, — сказал Боуден. — А теперь мое предложение: если мальчик получит одну такую карточку... хотя бы одну, — он поднял вверх скрюченный палец, — я выйду с вашим предложением. Более того. Если мальчик получит такую завальную карточку в апреле...

— Вообще-то, мы их даем в мае.

— ... в этом случае я гарантирую, что они примут ваше предложение. Их, право же, волнует судьба сына, мистер Фрэнч. Но в настоящий момент они так увязли в собственных делах, что... — Он только рукой махнул.

— Понимаю.

— Давайте же дадим им срок во всем разобраться. Пусть сами вытащат себя из болота... это будет по-нашему, по-американски, не правда ли?

— Пожалуй, — после секундного раздумья сказал Эдвард Фрэнч. И, посмотрев на стенные часы, которые напомнили ему о предстоящем через пять минут свидании с очередным родителем, он поспешил добавить: — Что ж, договорились.

Он и Боуден встали почти одновременно. Пожимая старику руку, Фрэнч не забыл про его артрит.

— Но должен вас предупредить, мистер Боуден, шансы наверстать за какой-нибудь месяц то, что было упущено почти за полгода, прямо скажем, невелики. Тут нужно горы своротить. Так что от данного сегодня обещания вам все равно не уйти.

— Да? — только и сказал Боуден, сопровождая вопрос загадочной усмешкой.

В продолжение всего разговора что-то все время смущало Эдварда Фрэнча, но что именно, он понял только за завтраком, в школьном буфете, через час с лишним после того, как «лорд Питер» покинул его кабинет, элегантно зажав под мышкой свой черный зонт. ()

Калоша Эд беседовал с дедушкой Тодда минут пятнадцать, а то и двадцать, и, кажется, ни разу за все это время старик не назвал своего внука по имени.

Через пятнадцать минут после конца занятий Тодд, бросив велосипед у дома, одним махом взбежал по ступенькам знакомого крыльца. Он отпер дверь своим ключом и сразу направился в залитую солнцем кухню. Лицо Тодда как будто тоже озарял свет надежды, но свет этот пробивался сквозь мрак отчаяния. Он остановился на пороге, с трудом переводя дыхание, в горле ком, живот свело... а Дюссандер — этот как ни в чем не бывало раскачивался в своем кресле, потягивая доброе старое виски. Он был все еще в костюме-тройке, разве только чуть расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Его глаза, глаза ящерицы, смотрели на мальчика, ничего не выражая.

— Ну? — наконец выдавил из себя Тодд.

Дюссандер не спешил удовлетворить его любопытство, и эти секунды казались Тодду вечностью. Но вот старик поставил кружку и сказал:

— Этот болван всему поверил.

У Тодда вырвался вздох облегчения. А Дюссандер уже продолжал:

— Он предложил, чтобы твои родители походили на консультации в службу доверия. Он, собственно, настаивал на этом.

— Ну, знаете!.. А вы... вы что... что вы ему?

— Все решали секунды, — сказал Дюссандер. — Но я вроде той девочки из сказки, которая, чем серьезней момент, тем смелее на выдумки. Я пообещал вашему Фрэнчу, что, если в мае ты получишь хоть одну завальную карточку, твои родители непременно воспользуются его предложением.

Кровь отхлынула от лица Тодда.

— Да вы что! — вырвалось у него. — Да я УЖЕ схватил две пары по алгебре и одну по истории! — У него выступил пот на лбу. — Сегодня писали контрольную по французскому... тоже будет пара, и думать нечего. Весь урок думал, как вы там с Калошей Эдом... обработаете его, не обработаете... Обработали, называется! — воскликнул он горько. — Ни одной завальной карточки! Да я нахватаю их штук пять или шесть!

— Это максимум, что я мог сделать, не вызвав подозрений, — заметил Дюссандер. — Ваш Фрэнч хоть и болван, но свое возьмет. Если ты не возьмешь свое.

— Чего-чего? — Тодд, с перекошенным от злобы лицом, готов был наброситься на старика.

— Будешь работать. Эти четыре недели ты будешь работать как зверь. В понедельник ты пойдешь ко всем учителям и извинишься за наплевательское отношение к их предметам. А еще...

— Это не поможет, — перебил его Тодд. — Вы не врубились. По природоведению и истории они ушли, считай, недель на пять. По алгебре — вообще на десять.

— И тем не менее. — Дюссандер подлил себе виски.

— Смотрите, какой умник выискался! — заорал на него Тодд. — Нашли кому приказывать. Не то времечко, понятно?! — Он вдруг перешел на издевательский шепот. — Самое страшное оружие теперь у вас — морилка для крыс... вы, дерьмо засохшее, сморчок вонючий!

— Вот что я тебе скажу, сопляк, — тихо произнес Дюссандер.

Тодд дернулся ему навстречу.

— До сегодняшнего дня, — продолжал тот, отчеканивая каждое слово, — у тебя еще была возможность, весьма призрачная возможность выдать меня, а самому остаться чистым. Хотя при таких нервишках вряд ли бы ты справился с этой задачей, но допустим. Теоретически это было возможно. Но сейчас все изменилось. Сегодня я выступил в роли твоего дедушки, некоего Виктора Боудена. Любому человеку понятно, что это было сделано — как в подобных случаях выражаются? — с твоего попущения. Если сейчас все выплывет наружу, тебе не отмыться. Крыть будет нечем. Сегодня я постарался отрезать тебе пути к отступлению.

— Моя бы воля...

—  Твоя воля?! — загремел Дюссандер. — Кому есть дело до твоей воли! Плюнуть и растереть! От тебя требуется одно: осознать, в каком положении мы оказались!

— Я осознаю, — пробормотал Тодд, до боли сжимая кулаки; он не привык, чтобы на него кричали. Когда он их разожмет, на ладонях останутся кровавые лунки. Могло быть и хуже, если бы в последние месяцы он постоянно не грыз ногти.

— Вот и отлично. Тогда ты перед всеми извинишься и будешь заниматься. Каждую свободную минуту. На переменах. В обед. После школы. В выходные. Будешь приходить сюда и заниматься. ()

— Только не сюда, — живо отозвался Тодд. — Дома.

— Нет. Дома ты витаешь в облаках. Здесь, если понадобится, я буду стоять над тобой и контролировать каждый твой шаг. Задавать вопросы. Проверять домашние задания. Тогда я смогу соблюсти собственный интерес.

— Вы не заставите меня насильно приходить сюда.

Дюссандер отхлебнул из кружки.

— Тут ты прав. Тогда все пойдет по-старому. Ты завалишь экзамены. Я должен буду выполнять свое обещание. Поскольку я его не выполню. Калоша Эд позвонит твоим родителям. Выяснится, по чьей просьбе добрейший мистер Денкер выступил в роли самозваного дедушки. Выяснится про переправленные в табеле оценки. Выяснится...

— Хватит! Я буду приходить.

— Ты уже пришел. Начни с алгебры.

— А вот это видали! Сегодня только пятница!

— Отныне ты занимаешься каждый день, — невозмутимо возразил Дюссандер. — Начни с алгебры.

Тодд встретился с ним взглядом на одну секунду — в следующую секунду он уже перебирал в своем ранце учебники, — но Дюссандер успел понять этот взгляд, в нем без труда читалось убийство. Не в переносном смысле — в прямом. Сколько лет прошло с тех пор, как он видел подобный взгляд — тяжелый, полный ненависти, словно бы взвешивающий все «за» и «против», — но такое не забывается. Вероятно, подобный взгляд был у неге самого в тот день, когда перед ним так беззащитно смуглела полоска цыплячьей шеи Тодда... Жаль, не было под рукой зеркала.

ДА, Я ДОЛЖЕН БЛЮСТИ СОБСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС, повторил он про себя, сам удивляясь этой мысли. ЕГО НЕПРИЯТНОСТИ УДАРЯТ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ПО МНЕ.

Май 1975

— Итак, — сказал Дюссандер при виде Тодда, наливая в пивную кружку любимый свой напиток, — задержанный освобожден из-под стражи. С каким напутствием? — Старик был в халате и шерстяных носках. В них можно запросто поскользнуться, поду мал Тодд. Он перевел взгляд на бутылку — Дюссандер хорошо поработал, содержимого оставалось на три пальца.

— Ни одной пары, ни одной завальной карточки, — отчитался Тодд. — Если продолжать в том же духе, к концу четверти будут сплошные пятерки и четверки.

— Продолжим, продолжим. За этим я как-нибудь прослежу. — Он выпил залпом и снова налил. — Надо бы это дело отметить. — Язык у него слегка заплетался; другой бы не заметил, но Тодду сразу было понятно, что старый пьянчужка здорово перебрал. Значит, сегодня. Сегодня или никогда.

Тодд был само спокойствие.

— Свиньи пускай отмечают, — сказал он.

— Я жду посыльного с белугой и трюфелями, — Дюссандер сделал вид, что пропустил выпад мальчишки мимо ушей, — но сейчас, сам знаешь, ни на кого нельзя положиться. Не изволите ли пока закусить крэкерами с плавленым сыром?

— Ладно. Черт с вами.

Дюссандер неловко встал, ударившись коленом о ножку стола, и, поморщившись, заковылял к холодильнику.

— Прошу, — сказал он, ставя перед мальчиком еду. — Все свежеотравленное. — Он осклабился беззубым ртом. Тодду не понравилось, что старик не вставил искусственную челюсть, но он всетаки улыбнулся в ответ.

— Что это ты такой тихий? — удивился Дюссандер. — На твоем месте я бы колесом ходил.

— Никак в себя не приду, — ответил Тодд и надкусил крэкер. Он давно перестал отказываться в этом доме от еды. Старик скорее всего догадался, что никакого разоблачительного письма не существует, но не станет же он, в самом деле, травить Тодда, не будучи в этом уверен на все сто.

— О чем поговорим? — спросил Дюссандер. — Один вечер, свободный от занятий. Ну как? — Когда старик напивался, вдруг вылезал его акцент, который обычно раздражал Тодда. Сейчас ему было безразлично. Сейчас ему все было безразлично. Кроме одного — спокойствия. Он посмотрел на свои руки: нет, не дрожат.

— Мне как-то без разницы, — ответил он. — О чем хотите.

— Ну, скажем, о мыле, которое мы делали? Об экспериментах в области гомосексуальных наклонностей? Могу рассказать, как я чудом спасся в Берлине, куда я имел глупость приехать.

— О чем хотите, — повторил Тодд. — Мне правда без разницы.

— Ты явно не в настроении. — Дюссандер постоял в раздумье и направился к двери, что вела в погреб. Шерстяные носки шаркали по линолеуму. — Расскажу-ка я тебе, пожалуй, историю про старика, который боялся.

Он открыл дверь в погреб. К Тодду была обращена его спина. Тодд неслышно встал.

— Старик боялся одного мальчика, — продолжал Дюссандер, — ставшего, в каком-то смысле, его другом. Смышленый был мальчик. Мама про него говорила «способный ученик», и старику уже представилась возможность убедиться в том, какой он способный... хотя и в несколько ином разрезе.

Пока Дюссандер возился с выключателем устаревшего образца, Тодд приближался сзади, бесшумно скользя по линолеуму, избегая мест, где могла скрипнуть половица. Он знал эту кухню, как свою собственную. Если не лучше.

— Поначалу мальчик не был его другом. — Дюссандер кое-как одержал верх над выключателем и с осторожностью алкоголика со стажем спустился на одну ступеньку. — И старик поначалу сильно недолюбливал мальчика. Но постепенно... постепенно он стал находить определенное удовольствие в его компании, хотя до любви тут еще было далеко. — Держась рукой за поручень, он высматривал что-то на полке. Тодд уже стоял сзади, по-прежнему сохраняя спокойствие, — пожалуй, в эти секунды правильнее было бы сказать: ледяное спокойствие, — и мысленно прикидывал, как он его сейчас изо всех сил толкнет в спину. Впрочем, стоило дождаться момента, когда тот наклонится вперед.

— Старик находил удовольствие в его компании, и объяснялось это, вероятно, чувством равенства, — вслух рассуждал Дюссандер. — Видишь ли, жизнь одного была в руках другого. Каждый мог выдать чужой секрет. Но со временем... со временем старик все больше убеждался в том, что ситуация меняется. Да-да. Ситуация выходила из-под его контроля, все уже зависело от мальчика — от его отчаяния... или сообразительности. И однажды, среди долгой бессонной ночи, старик подумал о том, что неплохо было бы чем-то поприжать мальчика. Для собственной безопасности.

Дюссандер отпустил поручень и весь подался вперед, но Тодд не шелохнулся. Лед спокойствия таял в его жилах, и уже накатывала горячая волна растерянности и гнева.

— И тогда старик слез с кровати — что значит сон для старого человека? — и примостился за тесной конторкой. Он сидел и думал о том, как он хитро вовлек мальчика в свои преступления, за которые мальчик грозил ему, старику, расправой. Он сидел и думал о том, какие усилия, почти нечеловеческие, пришлось мальчику приложить, чтобы выправить положение в школе. И что теперь, когда он его выправил, старик для него — ненужная обуза. Смерть старика принесла бы ему желанное освобождение.

Дюссандер обернулся, держа за горлышко бутылку старого виски.

— Я все слышал, — сказал он миролюбиво. — Как отодвинул стул, как поднялся. У тебя, ты знаешь, не получается ходить совершенно бесшумно. Пока не получается.

Тодд молчал.

— Итак! — Дюссандер поднялся на ступеньку и плотно прикрыл за собой дверь в погреб. — Старик все написал. От первого до последнего слова. К тому времени почти рассвело, ныли пальцы, сведенные проклятым артритом, и все же впервые за многие недели он чувствовал себя хорошо. Он чувствовал себя — в безопасности. Старик снова лег в кровать и спал до полудня. Еще немного, и он проспал бы свою любимую передачу «Больница для всех».

Дюссандер уселся в кресло-качалку, вооружился обшарпанным перочинным ножом и начал долго и нудно соскабливать сургуч, которым была запечатана бутылка.

— На следующий день старик надел свой лучший костюм и отправился в банк, где лежали его скромные сбережения. Банковский служащий внес полную ясность. Старик забронировал камеру в сейфе. Старику объяснили, что один ключ будет у него, другой в банке. Чтобы открыть камеру, понадобятся оба ключа. Воспользоваться его ключом можно будет лишь с его собственного письменного разрешения, заверенного у нотариуса. За одним исключением. — Дюссандер беззубо улыбнулся Тодду, чье лицо сейчас напоминало гипсовую маску. — Исключение — это смерть вкладчика. — Продолжая улыбаться, Дюссандер сложил перочинный нож и сунул в карман халата, после чего отвинтил на бутылке колпачок и плеснул в кружку порцию виски. ( )

— Что тогда? — спросил Тодд охрипшим голосом.

— Тогда камеру откроют в присутствии банковского служащего и представителя налоговой инспекции. Сделают опись содержимого. В данном случае — один-единственный документ на двенадцати страницах. Обложению налогом не подлежит... хотя интерес безусловно представляет.

Пальцы мальчика сами сплелись намертво.

— Это невозможно, — произнес он с интонацией человека, на чьих глазах другой человек разгуливает по потолку, — вы... вы не могли это сделать.

— Мой мальчик, — участливо сказал Дюссандер, — я это сделал.

— А как же... я... вы... — И вдруг отчаянное: — Вы же СТАРЫЙ! Старый, неужели непонятно?! Вы можете умереть! В любую минуту!

Дюссандер поднялся. Он вытащил из шкафчика детский стаканчик. В таких когда-то продавали желе. На стаканчике — хоровод мультяшек, знакомых Тодду с детства. Тодд смотрел, как Дюссандер, словно священнодействуя, протирал стаканчик полотенцем. Как поставил перед ним. Как налил символическую дозу.

— Зачем это? — процедил Тодд. — Я не пью. Нашли себе собутыльника.

— Возьми. Есть повод, мой мальчик. Сегодня ты выпьешь.

Тодд, после долгой паузы, поднял стаканчик. Дюссандер весело чокнулся с ним своей грошовой керамической кружкой.

— Мой тост — за долгую жизнь! Твою и мою! Prosit! — Он осушил кружку одним залпом... и захохотал. Он раскачивался в кресле, топоча ногами в шерстяных носочках по линолеуму, и хохотал, хохотал — диковинный стервятник, утопающий в домашнем халате.

— Ненавижу, — прошептал Тодд.

И тут со стариком начался форменный припадок: он кашлял, хохотал, давился — все разом. Лицо сделалось багровым. В испуге Тодд вскочил и принялся стучать его по спине.

—  Prosit, — повторил Дюссандер, прокашлявшись. — Да ты выпей. Хуже не будет.

Тодд последовал совету. Жидкость, напоминающая микстуру от кашля в ее худшем варианте, обожгла ему все внутри.

— И эту мерзость вы пьете?! — Его даже передернуло. Он поставил стаканчик. — Может, хватит, а? Заодно бы и курить бросили.

— Какая трогательная забота о моем здоровье. — Из кармана, в котором исчез складной нож, Дюссандер достал мятую пачку сигарет. — А я, мой мальчик, о твоем беспокоюсь. Как ни открою газеты — «Велосипедист сбит на оживленном перекрестке». Брось ты это дело. Ходи пешком. Или, как я, — автобусом.

— Катитесь вы со своим автобусом знаете куда...

— Знаю, мой мальчик, — Дюссандер засмеялся и плеснул себе еще виски, — только покатимся мы туда вместе .

Осенью 1977-го Тодд, к тому времени старшеклассник, вступил в стрелковый клуб. В тот год он прогремел в футбольном чемпионате, помог своей бейсбольной команде выиграть пять матчей из шести и при всем при этом окончил, колледж с третьим результатом в его истории. Он послал документы в университет Беркли и был принят с распростертыми объятьями.

Однажды, незадолго до окончания колледжа, на него вдруг нашло странное желание, столь же пугающее, сколь и необъяснимое. Он без особого труда подавил его в себе, и слава богу, но уже одно то, что подобная мысль могла возникнуть, встревожило его. А ведь жизнь, казалось бы, опять бежала по накатанным рельсам. Ее можно было сравнить с просторной светлой кухней Моники, где все блестело и где каждый агрегат исправно начинал работать, стоило только нажать на соответствующую кнопку.

В четверти мили от дома Боуденов проходило восьмирядное скоростное шоссе. К шоссе спускался косогор, поросший густым кустарником, словно созданным для засады. На Рождество отец подарил ему «винчестер» с оптическим прицелом. В часы пик, когда шоссе напоминало растревоженный муравейник, можно было спрятаться в кустарнике и... а что, очень даже просто...

— О Господи!

Тодд остановился на пороге кухни, как громом пораженный. Локти Дюссандера разъехались, голова лежала на столе, глаза закрыты, веки — цвета пурпурных астр.

— Дюссандер! — заорал Тодд, чувствуя во рту противный привкус страха. — Только посмей умереть, старый хрыч!

— Тише, — прошептал старик, не открывая глаз. — Соседи сбегутся...



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.