Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Сияние
Сияние

не думаю, что такие штуки могут причинить тебе вред.

Во рту Дэнни притаился крик, но он не выпустил его. Папа с мамой не умеют видеть такие вещи; они никогда этого не умели. Он промолчит. Мама с папой любят друг друга, вот это настоящее. Прочее напоминало картинки в книжке. Некоторые были страшными, но причинить вреда не могли. Они... не могут... причинить вред...

Мистер Уллман провел их по коридорам, которые извивались и сворачивали, как в лабиринте, и показал еще несколько номеров на четвертом этаже. Тут, наверху, сплошь луки, сказал мистер Уллман, хотя никаких луков Дэнни не видел. Он показал им комнату, где один раз останавливалась леди по имени Мэрилин Монро - она тогда вышла замуж за человека по имени Артур Миллер (Дэнни смутно понял, что вскоре после того, как они пожили в "Оверлуке", Мэрилин с Артуром РАЗВЕЛИСЬ).

- Мам?

- Что, милый?

- Если они были женаты, почему у них разные фамилии? У вас с папой фамилия одна.

- Да, Дэнни, но мы-то не знаменитости, - сказал Джек. - Знаменитые женщины сохраняют свою фамилию даже после того, как выйдут замуж, потому что фамилия - это их кусок хлеба с маслом.

- Хлеба с маслом, - повторил совершенно заинтригованный Дэнни.

- Папа хочет сказать, что люди привыкли ходить в кино и смотреть на Мэрилин Монро, - сказала Венди, - но им может не понравиться, если они придут и увидят Мэрилин Миллер.

- Почему? Это все равно будет та же самая леди. Разве никто не догадается?

- Да, но... - она беспомощно посмотрела на Джека.

- Однажды в этом номере останавливался Трумэн Капоте, - нетерпеливо перебил Уллман. Он открыл дверь. - Это было уже при мне. Ужасно милый человек. Европейские манеры.

Ни в одном из этих номеров не было ничего примечательного (вот только луков, которые не переставал упоминать мистер Уллман, там не было) ничего, что испугало бы Дэнни. Фактически, на четвертом этаже Дэнни встревожило еще только одно; но почему - он не мог сказать. А встревожил его огнетушитель на стене в том месте, где коридор сворачивал, возвращаясь к лифту. Тот, раскрытый, зиял в ожидании, как рот, полный золотых зубов.

Огнетушитель был несовременным; плоский шланг, раз десять обвивавший его, одним концом крепился к большому красному вентилю, а другой заканчивался латунным наконечником. Витки шланга удерживал красный металлический обруч на шарнире. В случае пожара можно одним сильным толчком откинуть такой обруч с дороги - и шланг ваш. Это Дэнни понимал, ему хорошо удавалось сообразить, как работают вещи. К тому времени, как Дэнни стукнуло два с половиной, он уже отпирал защитные дверки, которые отец сделал на верхней площадке лестницы в их стовингтонском доме. Он понял, как работает замок. Папа называл это сноровкой. У некоторых сноровка была, а у некоторых - нет.

Этот огнетушитель был постарше тех, что случалось видеть Дэнни например, в детском саду, - но ничего сверхнеобычного в этом не было. Тем не менее шланг, свернувшийся на фоне голубых обоев, как спящая змея, рождал в мальчике смутное чувство тревоги. Так что, свернув за угол, он обрадовался, когда шланг скрылся из вида.

- Естественно, все окна следует закрыть ставнями, - сказал мистер Уллман, когда они снова зашли в лифт. Кабина у них под ногами еще раз неловко осела. - Но особенно меня беспокоит окно в президентском люксе. Обошлось оно нам в четыреста двадцать долларов, а ведь прошло больше тридцати лет. Сегодня замена такого стекла обойдется в восемь раз дороже.

- Я закрою, - сказал Джек.

Они спустились на третий этаж, там были другие номера, а коридор оказался еще извилистее и поворачивал еще чаще. Теперь, когда солнце зашло за горы, свет в окнах начал заметно убывать. Мистер Уллман показал им один или два номера, и на этом все кончилось. Мимо номера 217, насчет которого предостерегал Дик Холлоранн, он прошел, не замедляя шага. Дэнни посмотрел на неброскую табличку с номером, одновременно очарованный и встревоженный.

Потом - еще ниже, на второй этаж. Там мистер Уллман не стал показывать комнаты, пока они не оказались у самой покрытой толстым ковром лестницы, которая вела назад в вестибюль.

- Вот ваша квартира, - сказал он. - Думаю, вы найдете ее подходящей. Они вошли. Дэнни взял себя в руки - мало ли, что там могло оказаться.

Там не оказалось ничего.

Венди Торранс ощутила нахлынувшее сильное облегчение. Президентский люкс своей холодной элегантностью вызвал у нее чувство неловкости, собственной неуклюжести. Очень здорово посетить отреставрированное историческое здание, где в спальне висит мемориальная табличка, гласящая: "Здесь спал Авраам Линкольн", или "Здесь спал Франклин Рузвельт", но совершенно другое дело - представить, как лежишь с мужем среди целых акров постельного белья и, может статься, занимаешься любовью там, где случалось лежать самым великим (во всяком случае, самым могущественным, поправилась она) в мире людям. Но эта квартира была попроще, более домашней, она прямо-таки манила к себе. Венди подумала, что без особого труда сумела бы мириться с ней до следующего лета.

- Тут очень приятно, - сказала она Уллману и услышала в своем голосе благодарность. ( )

Уллман кивнул.

- Простенько, но подходяще. В сезон тут живут повар с женой или с помощником.

- Тут жил мистер Холлоранн? - вмешался Дэнни.

Мистер Уллман снисходительно склонил голову.

- Именно так. С мистером Неверсом. - Он повернулся к Джеку и Венди. Тут гостиная.

Там стояло несколько стульев, с виду удобных, но недорогих; кофейный столик - когда-то он стоил немало, но сейчас с одного бока у него был отколот длинный кусок; две книжные полки (Венди с некоторым изумлением отметила, что они битком набиты сборниками обозрений для читателей и трилогиями "Клуба детективных романов" сороковых годов); и казенный телевизор неизвестной марки, куда менее элегантный, чем консоли из полированного дерева в комнатах.

- Кухни, конечно, нет, - сказал Уллман, - но есть подъемник для подачи блюд. Квартира находится прямо над кухней. - Он сдвинул в сторону квадратный кусок обшивки; открылся широкий квадратный поднос. Уллман подтолкнул его и тот исчез, обнаружив позади себя направляющий трос.

- Тайный ход! - возбужденно заявил Дэнни матери, потрясающая шахта за стеной мигом заставила позабыть все страхи. - Прямо как в "Эббот и Костелло встречаются с монстрами!"

Мистер Уллман нахмурился, но Венди виновато улыбнулась. Дэнни подбежал к подъемнику и заглянул в шахту.

- Сюда, пожалуйста.

Уллман отворил дверь в дальнем конце гостиной. Она вела в широкую и просторную спальню. Там стояли две одинаковые кровати. Венди взглянула на мужа, улыбнулась, пожала плечами.

- Нет проблем, - ответил Джек. - Мы их сдвинем.

Мистер Уллман, искренне озадаченный, оглянулся.

- Простите?

- Кровати, - любезно пояснил Джек. - Их можно сдвинуть.

- О, конечно, - сказал Уллман, мгновенно смутившись. Потом его лицо прояснилось, а из-под воротничка рубашки вверх пополз румянец. - Как угодно.

Он проводил их обратно в гостиную, еще одна дверь оттуда открывалась в другую спальню, где стояла двухэтажная кровать. В углу лязгал радиатор, а коврик на полу был украшен кошмарной вышивкой: кактусами и шалфеем. Венди заметила, что Дэнни уже положил на него глаз. Стены комнаты, не такой большой, как соседняя, покрывали панели из настоящей сосны.

- Док, как по-твоему, выдержишь ты здесь? - спросил Джек.

- Еще бы. Я буду спать на верхней койке, ладно?

- Как хочешь.

- И коврик мне тоже нравится. Мистер Уллман, почему у вас не все ковры такие?

На мгновение у мистера Уллмана лицо сделалось таким, будто он запустил зубы в лимон. Потом он улыбнулся и похлопал Дэнни по щеке.

- Вот ваши комнаты, - сказал он, - только ванная находится за основной спальней. Квартира не слишком велика, но, конечно, вы можете располагаться и в других номерах отеля. Камин в вестибюле - в хорошем рабочем состоянии, так, по крайней мере, мне сказал Уотсон, и если внутренний голос подскажет вам обедать в столовой - не стесняйтесь, обедайте.

Он говорил тоном человека, дарующего большую привилегию. ()

- Хорошо, - сказал Джек.

- Спустимся вниз? - спросил мистер Уллман.

Они съехали на лифте в теперь уже совершенно пустой вестибюль, только Уотсон в кожаной куртке подпирал входную дверь, ковыряя в зубах зубочисткой.

- Я думал, вы уже далеко отсюда, - прохладным тоном произнес мистер Уллман.

- Да вот, торчу тут, чтоб напомнить мистеру Торрансу про котел, - сказал Уотсон, выпрямляясь. - Не спускать с него глаз, приятель, так все будет в лучшем виде. Раза два на дню скидывайте давление. Оно ползет.

"Оно ползет", - подумал Дэнни. Эти слова эхом пошли гулять по длинному тихому коридору в его сознании, зеркальному коридору, в который люди редко заглядывают.

- Хорошо, - сказал отец.

- И проживете, как у Христа за пазухой, - сказал Уотсон и протянул Джеку руку. Тот пожал ее. Уотсон повернулся к Венди и склонил голову.

- Мэм, - сказал он.

- Очень приятно, - отозвалась Венди и подумала, что это прозвучало совершенно абсурдно. Она была родом из Новой Англии, прожила там всю жизнь и ей казалось, несколькими короткими фразами этот лохматый Уотсон воплотил все то, что, по общему мнению, и есть Запад. Пусть даже до этого он ей развратно подмигивал.

- Мастер Торранс, - серьезно сказал Уотсон и протянул руку. Дэнни, к этому времени уже целый год прекрасно разбиравшийся в рукопожатиях, робко подал свою и почувствовал, как она утонула в ладони Уотсона. - Заботься о них хорошенько, Дэн.

- Да, сэр.

Уотсон отпустил ручонку Дэнни и полностью распрямился. Он взглянул на Уллмана.

- Ну, до будущего года, - сказал он, протягивая руку.

Уллман вяло дотронулся до нее. Розоватый камень в его перстне поймал свет люстры в вестибюле и зловеще подмигнул.

- Двенадцатого мая, Уотсон, - сказал он. - Ни на день раньше или позже.

- Да, сэр, - сказал Уотсон и Джек ясно представил, как мысленно тот прибавил: "Козел хренов".

- Хорошей вам зимы, мистер Уллман.

- О, в этом я сомневаюсь, - высокомерно ответил тот.

Уотсон отворил одну створку большой парадной двери, ветер взвыл громче и принялся трепать воротник его куртки. - Ну, ребята, поосторожней, - сказал он.

Ответил Дэнни:

- Да, сэр.

Уотсон, чей не столь уж далекий предок владел отелем, застенчиво проскользнул в дверь. Она закрылась за ним, заглушив ветер. Они все вместе посмотрели, как Уотсон простучал поношенными черными ковбойскими сапогами по широким ступеням парадного крыльца. Пока он пересекал стоянку и забирался внутрь своего пикапа "Интернэшнл харвестер", у его ног крутились хрупкие желтые листья осины. Он завел машину, из заржавленной выхлопной трубы вылетел синий дымок. Пока машина задним ходом выезжала со стоянки, все молчали, словно находясь во власти заклятия. Грузовичок Уотсона исчез за выступом холма, а потом появился снова, маленький, на главной дороге. Он держал курс на запад.

На мгновение Дэнни почувствовал, что одинок как никогда в жизни.

13. ПАРАДНОЕ КРЫЛЬЦО Семейство Торрансов стояло на длинном парадном крыльце отеля "Оверлук", словно позируя для семейного портрета: в центре - Дэнни в застегнутой курточке, которая с прошлой осени стала мала и уже протиралась на локтях; позади него - Венди, опустившая руку ему на плечо; слева от мальчика - Джек, чья ладонь невесомо покоилась на макушке сына.

Мистер Уллман в дорогом коричневом мохеровом пальто, застегнутом на все пуговицы, на шаг поотстал. Солнце, уже совсем скрывшееся за горами, обвело вершины золотой огненной каймой, а падающие от предметов тени сделало длинными и лиловыми. На стоянке осталось только три машины: здешний грузовичок, "Линкольн-континенталь" Уллмана и видавший виды фольксваген Торранса.

- Ну, вот ключи, - сказал Уллман Джеку. - Вы все поняли насчет котла и топки?

Джек кивнул, чувствуя к Уллману что-то вроде искреннего сочувствия. В этом сезоне дела закончились, клубок смотали до 12 мая будущего года - не до 11, не до 13 - и отвечающий за все Уллман, Уллман, говорящий об отеле тоном, в котором звучала несомненная страсть, не мог не поискать недочетов.

- Думаю, я справлюсь как следует, - сказал Джек.

- Хорошо. Буду с вами в контакте. - Но он по-прежнему медлил, будто ждал, что ветер придет на помощь и, может быть, отнесет его к машине. Уллман вздохнул. - Ну, ладно. Желаю хорошо провести зиму, мистер Торранс, миссис Торранс. И тебе, Дэнни.

- Спасибо, сэр, - сказал Дэнни. - И вам тоже.

- Сомнительно, - еще раз сказал Уллман, и это прозвучало грустно. Этот отель во Флориде, если говорить начистоту, настоящая помойка. Убиваешь время на суету. "Оверлук" - вот мое настоящее дело. Хорошенько заботьтесь о нем для меня, мистер Торранс.

- Надо думать, будущей весной, когда вы вернетесь сюда, он окажется на месте, - сказал Джек, а в мозгу Дэнни молнией промелькнула мысль

а мы?

и пропала.

- Конечно. Конечно, он окажется на месте.

Уллман посмотрел на детскую площадку, где под ветром потрескивали кусты-животные. Потом еще раз деловито кивнул.

- Тогда - до свидания.

Он быстро и чопорно прошагал к своему автомобилю - до смешного большому для такого маленького человека - и скрылся внутри. Заурчал, оживая, мотор "линкольна", а когда он выбирался из своего стойла на паркинге, вспыхнули задние фары. Машина отъехала и Джек сумел прочесть маленькую табличку над местом ее стоянки: "ТОЛЬКО ДЛЯ МАШИНЫ МИСТЕРА УЛЛМАНА, УПР."

- А как же, - тихо произнес Джек.

Они провожали его взглядами, пока машина не исчезла из вида, съехав вниз по восточному склону. Когда она пропала, все трое переглянулись молча, почти испуганно. Они остались одни. По аккуратно подстриженной лужайке, не предназначенной для глаз постояльцев, стайками бесцельно носились листья осины, они кружились, едва касаясь земли. Кроме них троих некому было увидеть, как осенняя листва крадется по траве. От этого у Джека возникло странное ощущение - как будто он уменьшался и его жизненная сила съеживалась в жалкую искорку, зато отель и его территория удваивались в размерах, становились зловещими, и их мрачная неодушевленная сила превращала его, Джека, семью в карликов.

Потом Венди сказала:

- Посмотри-ка на себя, док. У тебя из носа течет, как из пожарного шланга. Пошли-ка внутрь.

И они пошли внутрь, решительно закрыв дверь перед непрекращающимся воем ветра.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

"ОСИНОЕ ГНЕЗДО"

14. НА КРЫШЕ - Ах, сволочь проклятая, мать твою так!

Выкрикнув эти слова одновременно с болью и с удивлением, Джек Торранс с размаху шлепнул правой рукой по синей рабочей ковбойке, прогоняя крупную сонную осу, ужалившую его. Потом со всей возможной скоростью полез вверх по крыше, поглядывая через плечо, не поднимаются ли из вскрытого им гнезда братишки и сестренки этой осы, чтобы принять бой. Если так, дело могло принять плохой оборот - гнездо находилось на пути к лестнице, а люк, ведущий на чердак, был заперт изнутри. Падать пришлось бы с высоты семидесяти футов на зацементированную веранду между зданием отеля и лужайкой.

Прозрачный воздух над гнездом был неподвижным, непотревоженным.

С отвращением присвистнув сквозь зубы, Джек уселся, оседлав гребень крыши, и осмотрел указательный палец правой руки. Тот уже начал опухать, и Джек счел, что следует попытаться проползти мимо гнезда к лестнице, чтоб спуститься и приложить к пальцу лед.

Было двадцатое октября. Венди и Дэнни уехали в Сайдвиндер на здешнем грузовичке (стареньком, тарахтящем "додже", которому все-таки доверять можно было больше, чем фольксвагену - тот теперь мрачно хрипел, будто на последнем издыхании), чтоб купить три галлона молока и сделать кое-какие покупки к Рождеству. Закупать подарки было рановато, но невозможно было сказать, когда окончательно выпадет снег. Заморозки уже начались, а дорога к "Оверлуку" кое-где стала скользкой от пятен наледи.

Пока что стояла сверхъестественно красивая осень. Все три недели, что Торрансы провели здесь, один золотой денек сменялся другим. Прохладный, бодрящий утренний воздух днем прогревался до шестидесяти с хвостиком - это как нельзя лучше подходило для того, чтоб взобраться на покатую крышу западного крыла "Оверлука" и перестелить там черепицу. Джек честно сознался Венди, что работу можно было закончить еще четыре дня назад, только он посчитал, что спешить некуда. Вид, открывавшийся сверху, был столь эффектным, что перед ним бледнела даже панорама за окном президентского люкса. Более того, успокаивала сама работа. На крыше Джек чувствовал, как исцеляется от ноющих ран последних трех лет. На крыше он чувствовал, как обретает душевное равновесие. Те три года начинали казаться путаным кошмаром.

Черепица сильно прогнила, часть ее полностью сдуло ураганами прошлой зимы. Все это он отодрал и сбросил с края крыши, вопя во все горло "Воздух!" - ему вовсе не хотелось попасть в Дэнни, если тот ненароком забредет сюда. Когда оса добралась до Джека, он как раз вытаскивал наружу изношенный болт.

Ирония заключалась в том, что каждый раз, взбираясь на крышу, Джек сам себя предупреждал: осторожней, не наступи на гнездо; на такой случай при нем была дымовая шашка. Но нынче утром тишина и покой были такими полными, что его бдительность ослабла. Он снова очутился в мире медленно создаваемой им пьесы, набрасывая начерно сцену, над которой будет работать вечером. Пьеса продвигалась очень неплохо и, хотя Венди высказывалась мало, он знал, что жена довольна. Не давалась решающая сцена между директором школы, садистом Денкером, и Гэри Бенсоном, юным героем пьесы на ней Джека заколодило в последние несчастные полгода в Стовингтоне, в те шесть месяцев, когда страстная жажда напиться бывала столь сильна, что ему едва удавалось сосредоточиться на уроках в школе, не говоря уже о сверхпрограммных литературных притязаниях.

Но вот уже двенадцать вечеров, стоило Джеку усесться за свой ундервуд той модели, что ставят в конторах (его он позаимствовал из главного офиса с первого этажа), как препятствие под его пальцами исчезало столь же волшебным образом, как растворяется во рту сахарная вата. Почти без усилий ему удалось постичь душу Денкера (а этого все время недоставало), соответственно чему он переписал большую часть второго акта так, чтобы все вертелось вокруг новой сцены. С течением времени все яснее становился третий акт, который крутился в голове у Джека, когда оса положила конец раздумьям. Он подумал, что мог бы за две недели вчерне набросать акт, а к Новому году закончить чистовик проклятой пьесы целиком.

В Нью-Йорке у него был литагент - упрямая рыжеволосая пробивная дамочка по имени Филлис Сэндлер, она курила "Герберт Тэрейтон", пила из бумажного стаканчика "Джим Бим" и полагала, будто литературный свет клином сошелся на Шоне О'кейси. Она продала три рассказа Джека, включая тот, что напечатал "Эсквайр". Джек уже сообщил Филлис про пьесу под названием "Маленькая школа", описав основной конфликт между талантливым ученым Денкером, опустившимся до того, что он превратился в жесткого, ожесточающего других директора новоанглийской школы на переломе века, и Гэри Бенсоном, учеником, который видится Денкеру самим собой в молодости. Филлис ответила, выразив интерес, и предостерегла, что прежде, чем садиться за пьесу, Джеку следует перечитать О'кейси. В этом году она написала ему еще раз, спрашивая, где, черт побери, пьеса. Джек в кислом тоне ответил, что "Маленькая школа" бессрочно - а не исключено, что и навсегда - застряла на полпути от руки к бумаге в той "любопытной интеллектуальной Гоби, которая известна, как авторский затык". Теперь создавалось впечатление, что Филлис и впрямь имеет шанс получить пьесу. Хороша пьеса или нет, поставят ли ее когда-нибудь - вопрос совсем иного порядка. К тому же Джека, кажется, такие проблемы не слишком заботили. В известном смысле он чувствовал, что камнем преткновения была сама пьеса в целом - колоссальный символ неудачных лет в Стовингтонской подготовительной; символ женитьбы, которую Джек чуть было не доконал подобно севшему за руль старой развалюхи рехнувшемуся мальчишке; символ чудовищного нападения на сына, инцидента с Джорджем Хэтфилдом на автостоянке - инцидента, который нельзя было по-прежнему рассматривать, как очередную внезапную разрушительную вспышку своего темперамента. Теперь Джек думал, что проблема его пьянства частично произрастала из неосознанного желания освободиться от Стовингтона, а ощущение, что деваться некуда, душило любой писательский порыв. Он бросил пить, но жажда свободы не уменьшилась. Отсюда - Джордж Хэтфилд. Теперь от тех дней осталась только пьеса на столе в их с Венди спальне, а когда он закончит ее и отошлет в нью-йоркское агентство Филлис, можно будет вернуться к иным вещам. Не к роману (Джек пока не был готов ринуться в трясину обязательств еще на три года) но к нескольким рассказам - несомненно. Может статься, к сборнику рассказов.

Осторожно передвигаясь на четвереньках, Джек прополз вниз по скату крыши, миновав отчетливую границу между новой зеленой черепицей и участком, который только что закончил расчищать. Добравшись до края участка слева от вскрытого осиного гнезда, Джек неуверенно направился к нему, готовый дать задний ход и слететь вниз по лестнице на землю, как только дело запахнет керосином.

Он склонился над местом, где снял черепицу, и заглянул.

Гнездо лепилось в пространстве между старым болтом и подостланными под самую черепицу досками три на пять. Черт, и здоровое же оно было! Сероватый бумажный шар показался Джеку чуть меньше двух футов в диаметре. Формы он был неправильной, потому что щель между планками и болтом была узковата, но Джек подумал, что все-таки маленькие педики поработали на славу. Поверхность гнезда кишела неуклюжими, медленно передвигающимися насекомыми. Это были крупные недоброжелательные твари - не те в желтых пиджачках, что поменьше и поспокойнее, нет, это были бумажные осы. От осенней прохлады они отупели, стали медлительными, но Джек, с детства хорошо знакомый с осами, счел, что ему повезло - он отделался только одним укусом. Да, подумал он, найми Уллман работника в разгар лета, тот, разобрав именно этот участок крыши, был бы до чертиков удивлен. Да уж. Когда на вас садится сразу дюжина бумажных ос и принимается жалить лицо, руки, плечи, ноги прямо сквозь штаны, вполне можно позабыть, что до земли - семьдесят футов. Пытаясь удрать от них, можно просто ухнуть с края крыши. И все - из-за маленьких созданий, самое крупное из которых всего-то длиной с половину карандаша.

Где-то, то ли в воскресной газете, то ли в журнальной статье, он читал, что семь процентов всех смертей в автомобильных катастрофах не имеют объяснения. Никаких механических неисправностей, никакого превышения скорости, все трезвые, погода хорошая. Просто на пустынном отрезке дороги разбивается одинокая машина, и единственный покойник - водитель - не способен объяснить, что произошло. В статье приводилось интервью с полицейским, по теории которого многие из этих так называемых "аварий на пустом месте" происходят из-за оказавшегося в машине насекомого. Осы, какой-нибудь пчелы, может быть, даже паука или мошки. Охваченный паникой водитель пытается прихлопнуть его или выпустить, открыв окошко. Не исключено, что насекомое кусает его. Может быть, водитель просто теряет управление. Так или иначе, бум!... все кончено. А насекомое, обычно совершенно не пострадавшее, с веселым жужжанием удаляется от дымящихся развалин поискать лужок позеленее. Джек вспомнил, что полицейский стоял за то, чтобы патологоанатомы на вскрытиях таких жертв смотрели, нет ли укусов насекомых.

Сейчас, когда он смотрел вниз, на гнездо, ему казалось, что оно может служить реальным символом всего, через что он прошел (протащив своих заложников перед судьбой), а еще - знамением будущих лучших времен. Как иначе объяснить все происходящее с ним? Ведь он по-прежнему чувствовал - весь набор стовингтонских неприятностей следовало рассматривать с той точки зрения, что Джек Торранс - сторона пассивная. Среди преподавателей Стовингтона Джек знал массу людей (только на кафедре английского языка - двоих), которые были очень не дураки выпить. Зэк Танни имел привычку в субботу утром брать целый бочонок пива и весь вечер хлестал это пиво на заднем дворе в сугробе, а в воскресенье, черт его дери, смотрел футбольные матчи или старые фильмы и сводил результаты на нет. Однако всю неделю Зэк был трезвей трезвого - редким случаем бывал слабенький коктейль за ленчем.

Они с Элом Шокли были алкоголиками. Они искали друг друга, как два изгоя, все еще достаточно стремящиеся к общению, чтоб предпочесть утопиться на пару, а не по одиночке. Только море было не соленым, а винным, вот и все. Наблюдая, как осы внизу занимаются делами, к которым их подталкивает инстинкт, пока зима еще не навалилась и не уничтожила всех, кроме впадающей в спячку королевы, Джек пошел еще дальше. Он - до сих пор алкоголик, и будет им всегда. Может быть, он стал алкоголиком в тот момент, когда на институтской вечеринке второкурсников впервые попробовал спиртное. Это не имело никакого отношения к силе воли, к вопросу, нравственно ли пить, к слабости или силе его собственного характера. Где-то внутри находилось сломанное реле или выключатель, который не срабатывал, так что волей-неволей Джека подталкивало вниз под горку сперва медленно, потом, когда на него начал давить Стовингтон, все быстрее. Длинный скользкий спуск, а внизу оказался ничейный велосипед и сын со сломанной рукой. Джек Торранс - пассивная сторона. С его норовом было то же самое. Всю жизнь Джек безуспешно пытался сдерживать его. Он помнит, как соседка, когда ему было семь, отшлепала его за баловство со спичками. Удрав от нее, он запустил камнем в проезжавшую мимо машину. Это увидел его отец и, взревев, налетел на маленького Джекки и надрал ему задницу до красноты... а потом подбил глаз. Но, когда отец, бормоча что-то себе под нос, отправился в дом поглядеть, что там по телевизору, Джек, наткнувшийся на бездомную собаку, пинком отшвырнул ее в канаву. Две дюжины драк в начальной школе, в средней - и того больше, так что два раза Джека отстраняли от занятий и несчетное число раз оставляли после уроков, несмотря на хорошие оценки. Предохранителем, до некоторой степени, служил футбол, хотя Джек отлично понимал, что чуть ли не каждую минуту каждой игры буквально исходит дерьмом и звереет, воспринимая как личное оскорбление каждый блок и перехват мяча соперником. Играл он хорошо; и в младших, и в старших классах зарабатывал "Лучшего в спортивной ассоциации" - но отлично знал, что благодарить за это (или винить в этом) должен свой скверный характер. Футбол не приносил ему радости. Каждая игра рождала недобрые чувства.

И все же, не смотря на все это, Джек не чувствовал себя сволочью. Он не чувствовал себя плохим. Себя он всегда воспринимал как Джека Торранса, по-настоящему симпатичного парня, которому следует научиться справляться со своим норовом до того, как в один прекрасный день грянет беда. Точно также следовало научиться обуздывать свое пьянство. Но он, бесспорно, был не только физиологическим, но и эмоциональным алкоголиком, и между первым и вторым существовала взаимосвязь, но в таких глубинах его существа, куда и заглядывать-то не захочешь. Были ли коренные причины взаимосвязаны или нет, имели они социологическое, психологическое или физиологическое происхождение, Джека не волновало. Дело приходилось иметь с результатами: с трепками и взбучками от папаши; с отстранением от занятий и попытками объяснить, как порвал в драке на детской площадке школьную одежку; а позже - с похмельем, с медленным растворением клея, скрепляющего его брак; с одним-единственным велосипедным колесом, погнутые спицы которого торчали в небо; со сломанной рукой Дэнни. И, конечно, с Джорджем Хэтфилдом.

Джек чувствовал, что свалял дурака, сунув руку в Великое Осиное Гнездо Жизни. Образ был омерзительным. Но в качестве камеи реальности казался полезным. В разгар лета рука Джека сунулась под какие-то сгнившие планки - и кисть этой руки, да и всю ее теперь, снедал священный, праведный огонь, разрушающий сознательные мысли, делающий устаревшей концепцию цивилизованного поведения. Можно ли ожидать от вас, что вы поведете себя, как мыслящее человеческое существо, если вашу руку пронзают раскаленные докрасна острые иглы? Можно ли ожидать, что вы будете жить в любви и согласии со своими родными и близкими, если порядок вещей (порядок, который Джек считал столь невинным) таков, что из дыры поднимается коричневое разъяренное облако и стрелой мчится прямо на вас? Можно ли считать вас ответственным за свои поступки, если вы сломя голову несетесь по покатой крыше в семидесяти футах над землей, не зная куда, забыв, что направляемые паникой спотыкающиеся ноги могут привести вас к неуклюжему падению на водосточный желоб и дальше, вниз, где на бетоне поджидает смерть? Джек думал, что нельзя. Когда по глупости суешь руку в осиное гнездо, то не заключаешь с дьяволом договор позабыть про свое цивилизованное "я" с его ловушками - любовью, уважением, честью. Это просто случается с вами. Пассивно, не говоря ни слова, вы перестаете быть существом, которым управляет рассудок, и превращаетесь в существо, управляемое нервными окончаниями; из человека с высшим образованием за пять секунд вы превращаетесь в воющую обезьяну.

Он подумал про Джорджа Хэтфилда. ()

Высокий, с лохматыми светлыми волосами, Джордж был почти оскорбительно красивым юношей. В тесных вареных джинсах и стовингтонской фуфайке с небрежно закатанными по локоть рукавами, обнажавшими загорелые руки, парнишка напоминал Джеку молодого Роберта Редфорда, и он сомневался, что нравиться для Джорджа - проблема. Не большая, чем десятью годами раньше для того чертенка-футболиста, Джека Торранса. Он мог, не покривив душой, сказать, что не испытывает к Джорджу ревности и не завидует его красоте; фактически, Джек почти бессознательно начал рассматривать Джорджа как физическое воплощение героя своей пьесы, Гэри Бенсона - отличный контраст с мрачным, сгорбленным, стареющим Денкером, который постепенно так возненавидел Гэри. Но сам Джек Торранс никогда не испытывал подобных чувств к Джорджу. Будь это так, он бы понял это. В этом он был совершенно уверен.

На его уроках в Стовингтоне Джордж плавал. К академической успеваемости футбольной и бейсбольной звезды больших требований не предъявляли, а тот довольствовался "C" и время от времени "B" по истории или ботанике. Свирепый соперник на поле, к учебе Джордж был равнодушен такие в классной комнате развлекаются. С этим типом людей Джек был знаком больше по собственной учебе в средней школе и колледже, чем из своего преподавательского опыта, полученного из вторых рук. Джордж Хэтфилд был притворщиком. Он умел быть в классе спокойным и нетребовательным, но, если применить верный набор стимулов к соревнованию (все равно как приложить электроды к вискам чудовища Франкенштейна, кисло подумал Джек), Джордж мог превратиться в сокрушительную силу.

В январе Джордж вместе с двумя дюжинами других учеников пробовался в дискуссионную команду. С Джеком он был вполне откровенен. Его отец - юрист акционерного общества - хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Джордж, не ощущая пламенного призвания заняться чем-то другим, не возражал. Оценки у него были не самыми лучшими, но это, в конце концов, была лишь средняя школа, а времени оставалось еще немало. Если бы "может" вдруг превратилось в "должен", отцу Джорджа было на кого нажать. Собственные атлетические таланты Джорджа открыли бы и иные двери. Но Брайан Хэтфилд считал, что его сын должен войти в дискуссионную команду. Неплохая практика, к тому же что-то именно в таком роде всегда ищут экзаменационные комиссии в юридических колледжах. Поэтому Джордж занялся дебатами, а в конце марта Джек выгнал его из команды.

В конце зимы внутрикомандные диспуты воспламенили спортивную душу Джорджа Хэтфилда. Он стал беспощадным и решительным спорщиком, яростно подготавливая свои "за" или "против". Неважно, каков был предмет спора - легализация марихуаны, восстановление смертной казни или дотации на дефицит горючего. Джордж стал докой, но был так агрессивен, что не заботился, на чьей окажется стороне - черта, знал Джек, редко встречающаяся и ценная даже для спорщиков высокого уровня. Душа настоящего спорщика не слишком-то

9



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.