Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Противостояние
Противостояние

9Стивен Кинг ЧТО ЕСЛИ ЗА ДВЕРЬМИ ОКАЖУТСЯ ВООРУЖЕННЫЕ ЛЮДИ?

Но единственным часовым, который поджидал его перед лифтом, оказались мертвая женщина в форме медсестры. Перед смертью она также свернулась калачиком.

Обходя медсестру стороной, Стью пошел по коридору. Позади него раздался шум, и он резко повернулся, вскинув револьвер. Но это оказались всего лишь закрывающиеся двери лифта. Он пошел дальше. Вновь его поглаживала шершавая рука, наигрывая мелодии на его позвоночнике и убеждая его пуститься бегом, прежде чем кто-нибудь... что-нибудь... сумеет до него добраться. Он добрался до того места, где коридор, по которому он шел, смыкался под прямым углом с еще одним коридором. Там бил небольшой фонтанчик с питьевой водой, но теплый привкус хлорки чуть не вывернул его желудок наизнанку.

Слева выхода не было. На кафельной стенке был нарисован оранжевый указатель с надписью БИБЛИОТЕКА. Казалось, коридор простирается в том направлении на многие мили. В пятидесяти ярдах валялось тело человека в белом скафандре.

Он начал терять самообладание. Здание было огромным, куда больше, чем он подумал сначала. Он может часами бродить здесь, оглашая помещения звуками своих шагов и то и дело натыкаясь на трупы. Они были натыканы повсюду, словно призы в какой-нибудь омерзительной игре "Охота за сокровищами".

Он повернул направо, прошел мимо каких-то кабинетов, свернул в другой коридор. Он начал часто оглядываться, убеждаясь в том, что никто - Элдер, например - не следует за ним по пятам. В конце этого коридора оказалась закрытая дверь с надписью РАДИОЛОГИЯ. На ручке висела от руки написанная табличка: ЗАКРЫТО ВПЛОТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ РЭНДЕЛЛ.

Стью вернулся к развилке и пошел в другую сторону. На этот раз коридор закончился лабораторией микробиологии. В одном из боксов лаборатории на своем письменном столе лежал молодой человек в коматозном состоянии. Кровь шла у него изо рта и из носа. Дыхание вырвалось у него изо рта с таким звуком, будто осенний ветер гонял по полю высохшие обертки кукурузных початков.

И тогда Стью все-таки побежал, из коридора в коридор, все более и более убеждаясь в том, что выхода нет, во всяком случае, на этом этаже. Эхо его шагов следовало за ним по пятам, словно Вик или Элдер прожили достаточно долго для того, чтобы успеть направить за ним в погоню взвод военной полиции. Потом им овладело другое наваждение, каким-то образом связанное с теми снами, которые он видел в последнее время - что-то насчет бесконечных рядов кукурузы, среди которых скрывается какая-то опасность. И он уже не мог оборачиваться, опасаясь, что увидит позади себя фигуру в белом скафандре, у которой за плексигласовым окошком для лица нет ничего, кроме черной пустоты.

Тяжело дыша, Стью завернул за угол, пробежал десять футов и налетел на дверь с табличкой. На табличке было написано ВЫХОД.

Он взялся за ручку, не сомневаясь, что дверь не откроется, но она поддалась неожиданно легко. По ступенькам он спустился на площадку перед следующей дверью. Еще один пролет вел с площадки вниз, в густую темноту. Верхняя часть двери была стеклянной. За стеклом была восхитительная летняя ночь и вся свобода, о которой человек мог мечтать.

Стью все еще неподвижно смотрел сквозь стекло, когда из темноты ведущего вниз крутого лестничного пролета высунулась рука и ухватила его за лодыжку. Сдавленный крик вырвался у Стью из горла. Он обернулся, чувствуя, что его живот превратился в глыбу льда, и увидел в темноте окровавленное, ухмыляющееся лицо.

- Спускайся ко мне и поешь со мной цыпленка, радость моя, -прошептала тварь надтреснутым, умирающим голосом. - Здесь так ТЕМНОООООО...

Стью закричал и попытался освободить ногу. Ухмыляющаяся тварь не отпускала. Кровь или желчь капала у нее из уголков рта. Стью ударил ногой по руке, ухватившей его за лодыжку, а потом наступил на нее. Лицо скрылось в темноте. Послышалась серия глухих ударов... а потом раздались крики. Боли или гнева - Стью точно определить не мог. Он ударил дверь плечом, и она с шумом распахнулась. Он выскочил наружу, размахивая руками, чтобы не потерять равновесие. Так или иначе, он его потерял и упал на асфальтовую дорожку.

Медленно и осторожно он приподнялся и сел. Крики позади него прекратились. Прохладный вечерний ветерок коснулся его лица и осушил пот. С удивление он заметил, что вокруг него трава и цветочные клумбы. Ночь никогда не пахла так сладко и нежно, как сейчас. Месяц парил в небе. Стью благодарно посмотрел ввысь и пошел через лужайку в направлении дороги, ведущей в Стовингтон. Трава была покрыта росой. Он слышал, как ветер шумит в соснах.

- Я жив, - сказал Стью Редман, обращаясь к ночи. Потом он заплакал. -Я жив, слава тебе. Господи, я жив. Слава тебе. Господи, слава тебе. Господи, слава тебе...

Слегка пошатываясь, он пошел по дороге в сторону города.

Глава 29

Кристофер Брейдентон выбрался из бреда, который засосал его, словно зыбучий песок. Все тело его болело. Лицо было чужим, словно кто-то сделал ему дюжину инъекций силикона, и распухло, как дирижабль. Воздух со свистом вырывался у него из легких. Но хуже всего был жар. Он вспомнил, как меньше двух лет назад он испытал нечто подобное, когда вез двух политических заложников, захваченных в Техасе к западу от Лос-Анджелеса. Их древний "Понтиак" умер на шоссе № 190 в Долине Смерти, и тогда-то его и охватил жар. Но на этот раз дела обстояли хуже. Это был внутренний жар, словно он проглотил солнце.

Он застонал и попытался сбросить с себя одеяла, но не хватило сил. Он сам лег в постель? Вряд ли. Кто-то или что-то было в доме вместе с ним. Кто-то или что-то... он никак не мог вспомнить. Все, что Брейдентон мог вспомнить, сводилось к тому, что ужас овладел им еще до того, как он заболел. Он знал, что кто-то (или что-то) приближается, и он должен... должен что?

Он снова застонал и помотал головой. В памяти возникали только картины бреда. Призраки с тупыми глазами. Его мать, умершая в 1969 году, вошла в спальню с бревенчатыми стенами и сказала ему: "Кит, ой, Кит, я же тебе говорила, не связывайся ты с этими людьми, говорила я тебе. Мне нет дела до политики, говорила я, но эти люди, с которыми ты ошиваешься, они сумасшедшие, как бешеные собаки, а девушки - просто шлюхи. Я ведь говорила тебе. Кит..." А потом лицо ее распалось, и сквозь трещины полезли могильные черви. И тогда он закричал и продолжал кричать до тех пор, пока вокруг вновь не сгустилась темнота. Из темноты послышались неясные крики, топот ног... потом появились огни, вспышки, запах газа, и он вновь оказался в Чикаго в 1968 году. У входа в парк в водосточной канаве лежала девушка в джинсах, и в ее волосах застряли сверкающие осколки стекла, а лицо ее было окровавлено и напоминало мордочку раздавленного насекомого. Он помог ей встать на ноги, и она вскрикнула и прижалась к нему, так как из облака газа выходило космическое чудовище в сверкающих черных ботинках, военной куртке и противогазе. В руке оно держало дубинку. А когда космическое чудовище сняло маску, обнажив свою пылающую ухмылку, то они оба вскрикнули, так это был кто-то или что-то, кого он ждал, человек, которого Кит Брейдентон всегда боялся. Это был Ходячий Хлыщ.

Крики Брейдентона разорвали ткань этого сна, и он оказался в Боулдере, штат Колорадо, в квартире на бульваре Кэнион. Разгар лета, и так жарко, что даже в шортах твое тело изнемогает от пота, а рядом стоит самый красивый парень в мире в лимонно-желтых плавках, которые любовно обрисовывают каждую выпуклость и впадинку его драгоценных ягодиц, и ты знаешь, что если он повернется, то лицо у него будет как у рафаэлевского ангела. Где ты его подцепил? На университетской сходке, посвященной обсуждению проблемы расизма? Или в кафетерии? Или во время автостопа? Какая разница? Ой, как жарко, но ведь есть вода, кувшин с водой, ваза с водой на которой вырезаны странные фигуры, а рядом лежит таблетка, нет - ! ТАБЛЕТКА! Которая поможет ему попасть в то место, которое этот загорелый ангел в желтых плавках называет Хакслилендом, где цветы растут на мертвых дубах, ой, парень, что за эрекция разрывает изнутри твои плавки! Был ли когда-нибудь Кит Брейдентон настолько возбужден, настолько готов к любви? "Пойдем в постель", - говоришь ты этой гладкой коричневой спине, - "пойдем в постель, и ты трахнешь меня, а потом я трахну тебя. Так, как ты захочешь". "Сначала прими таблетку", - говорит он, не оборачиваясь. "А потом посмотрим". Ты принимаешь таблетку, и постепенно все вокруг начинает принимать причудливые очертания и каждый угол в помещении становится либо чуть-чуть больше, либо чуть-чуть меньше девяноста градусов. Ты смотришь на свое отражение в зеркале над комодом. Лицо твое выглядит почерневшим и распухшим, но тебе нечего беспокоиться, потому что это ведь из-за таблетки, просто из-за !!!ТАБЛЕТКИ!!! "Шустрик, - бормочешь ты, - ой, парень, мы с Капитаном Шустриком тааак возбудились..." Он начинает бегать по кругу, и ты смотришь на его бедра, а потом переводишь взгляд на плоский, загорелый живот, потом на прекрасную безволосую грудь и наконец на лицо... и это его лицо, впалое и яростно ухмыляющееся, оно принадлежит не ангелу Рафаэля, а дьяволу Гойи, и из каждой пустой глазницы на тебя смотрит морда гадюки; он подходит к тебе, и когда ты начинаешь кричать, он шепчет: Шустрик, крошка. Капитан Шустрик...

Потом снова темнота, голоса и лица, которых он не помнил, и вот он вынырнул здесь, в небольшом домике, который он построил своими руками на окраине Маунтин Сити.

Господи, неужели я умираю?

Внезапно у него захватило дыхание: из-за двери спальни стал нарастать непонятный звук. Сначала Брейдентон подумал, что это сирена полиции или пожарной машины. Звук становился все громче и ближе. Сквозь него он различал также звуки тяжелых шагов, направляющихся из прихожей через гостиную и вверх по лестнице.

Он прижался к подушке, и его распухшее и почерневшее лицо застыло в неподвижной маске ужаса, а глаза округлились. Стало ясно, что это не сирена, а крик, пронзительный и подвывающий, крик, чернокожего Харона, который пришел перевезти его через реку, отделяющую царство живых от царства мертвых.

Теперь шаги направлялись прямо к нему через залу второго этажа, и доски протестующе стонали и скрипели под этими безжалостными стоптанными каблуками. Неожиданно Кит Брейдентон понял, кто это идет. Он пронзительно вскрикнул, когда дверь стремительно распахнулась и в комнату вошел человек в потертых джинсах, с убийственной ухмылкой на губах, с лицом радостным, как у безумного Санта Клауса, и с большим ведром на правом плече.

- ХЕЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЙЙЙЙЙЙЙЙОООООООООУУУУУУУУ!

- Нет! - вскрикнул Брейдентон, прикрывая руками лицо.

- Нет! Нееет!!!

Ведро наклонилось, и хлынула вода. Она словно застыла на одно мгновение в желтом электрическом свете, как самый большой в мире необработанный алмаз, и сквозь нее он увидел темное лицо, отраженное и преображенное в лицо снисходительно ухмыляющегося тролля, который только что проделал долгий путь из забитых дерьмом адских кишок на землю. Потом вода хлынула вниз. Она оказалась такой холодной, что его распухшее горло на мгновение расширилось, а потом сжалось в спазме. Он промок с головы до ног, глаза его выпучились, а тело зашлось в припадке дрожи. Дышать он не мог.

- Я знал, что это охладит тебя! - весело закричал человек, известный ему под именем Ричарда Фрая. Со звоном он поставил ведро на пол. - Говорю тебе, говорю тебе, я знал, что это поможет. Жду благодарности, дружок. Ты скажешь мне спасибо? Не можешь говорить? Нет? Ну что ж, я знаю, что ты мне благодарен в душе.

- Йеэээ-ГААААААХХХХХ!

Он подпрыгнул в воздух, как Брюс Ли, и на мгновение завис над Брейдентоном как раз в том самом месте, что и вода, и Брейдентон слабо вскрикнул. Фрай приземлился на колени, оседлав его грудную клетку. Его лицо горело над Брейдентоном, словно фонарь в подвале из готического романа.

- Надо разбудить тебя, старина, - сказал Фрай. - Не хочу, чтобы ты отдал концы, не успев со мной поговорить.

- ...слезь... слезь... слезь с меня...

- Нам надо поговорить о документах, которые ты должен был для меня приготовить, и о машине, и о ключах от машины. Пока в твоем гараже стоит только "Шевроле"-пикап, а насколько я знаю, киска, это твоя машина, так как же насчет всего этого?

- ...они... бумаги... не могу... не могу говорить... - Он попытался вдохнуть. Зубы его щелкнули, как птички на дереве.

- Лучше бы тебе заговорить, - сказал Фрай. - Скажи мне все, и я оставлю тебе таблетки. Я даже поддержу тебя, чтобы ты мог проглотить их. Тебе будет хорошо, парень. Таблетки решают все проблемы.

Брейдентон, трясущийся и от холода, и от страха, выдавил из себя несколько слов:

- Документы... на имя Рэнделла Флегга. Валлийский туалетный столик внизу.

- Машина?

Брейдентон попытался сосредоточиться. Достал ли он этому человеку машину? Все это было так давно, его отделял от того времени пожар бреда, похоже, спаливший всю его память.

Фрай мягко положил одну руку Брейдентону на рот, а другой зажал ноздри. Брейдентон забился. Из под руки Фрая раздались приглушенные стоны. Фрай отнял руки и сказал:

- Помогает вспомнить?

Как ни странно, это действительно помогло.

- Машина... - сказал он, и судорожно стал хватать ртом воздух. Потом он отдышался и смог продолжать. - Машина стоит... за заправкой Коноко... сразу за городом. Шоссе № 51.

- На север или на юг от города?

- Ю... ю...

- Ю! Я понял. Продолжай.

- Накрыта брезентом... "Бьюик". Права в бардачке. На имя... Рэнделла Флегга.

- Ключи?

- Под ковриком...

Фрай лишил Брейдентона дальнейшей возможности говорить, усевшись поплотнее к нему на грудь. Последнего дыхания Брейдентона хватило только на одно слово:

- ...пожалуйста...

- И спасибо, - сказал ему Ричард Фрай - Рэнделл Флегг с суровой усмешкой. - Скажи "спокойной ночи", Кит.

Кит Брейдентон мог лишь вращать глазами.

- Не думай обо мне плохо, - мягко сказал темнокожий человек, глядя на Брейдентона. - Просто нам надо торопиться. Начинается карнавал. И это моя счастливая ночь, Кит. Я чувствую это. Я не могу ошибиться. Так что надо торопиться.

До заправки Коноко было около полутора миль, и он добрался туда к четверти четвертого. По дороге он повстречал четыре трупа - трех собак и одного мужчину. Брезент, укрывавший "Бьюик", был туго укреплен вбитыми в землю колышками. Когда Флегг выдернул колышки, брезент был унесен ветром, словно огромное серое привидение, движущееся на восток. Вопрос состоял в том, в каком направлении двигаться ему?

Он постоял рядом с "Бьюиком", вдыхая летний ночной воздух, словно койот. Прошло время. Он усмехнулся. Теперь он знал.

Он скользнул за руль "Бьюика" и пару раз нажал на педаль газа, чтобы подготовить карбюратор. Мотор заурчал, и стрелка индикатора бензина качнулась до отказа вправо. Он тронулся с места и объехал заправку. В свете фар сверкнули два изумруда - глаза кошки, зажавшей в зубах маленькое безвольное мышиное тельце. При виде его ухмыляющегося, луноподобного лица, кошка выронила свою добычу и убежала. Флегг громко расхохотался - это был искренний смех человека, у которого на уме только хорошее. Выехав с заправки, он повернул направо и отправился на юг.

Глава 30

- Мама, - донесся хриплый, протяжный крик. - Мама!

Скрестив ноги, Ллойд сидел на полу своей камеры. Обе его руки были в крови, словно он надел красные перчатки. Легкая голубая рубашка также была испачкана кровью, так как он вытирал об нее руки. Было десять часов утра двадцать девятого июня. Сегодня в семь часов утра Ллойд заметил, что правая передняя ножка его койки шатается. С тех пор он пытался отвернуть болты, которые крепили ее к полу и к кроватной раме. Роль инструментов исполняли его пальцы. Ему удалось выковырять пять из шести болтов. В результате руки его стали похожи на раскрошившиеся сырые гамбургеры. Шестой болт оказался упрямой штучкой, но он начинал думать, что в конце концов ему удастся его вытащить. О том, что будет дальше, он не позволял себе думать. Единственный способ избежать паники - это поменьше думать.

- Мамаааа...

Он вскочил на ноги, роняя на пол капли крови со своих израненных, дрожащих пальцев, и высунул голову в коридор так далеко, как только мог, схватившись руками за решетку и яростно выкатив глаза.

- Заткнись, мудила! - закричал он. - Заткнись, ты меня достал!

В воздухе повисла долгая пауза. Ллойд наслаждался тишиной. Молчание -золото. Эта поговорка всегда казалась ему глупой, но теперь он готов был признать, что в ней есть доля правды.

- МАААААААМААААААА... - донесся снизу протяжный вопль.

- Господи, - пробормотал Ллойд. - Господи Боже. ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ЧЕРТОВ МУДАК!

- МААААААААААМАААААААААААААА...

Ллойд с яростью принялся за ножку своей койки, пытаясь не обращать внимания на дрожь в пальцах и панику в голове. Он попытался точно вспомнить, когда он в последний раз видел своего адвоката - подобные факты быстро тускнели в памяти Ллойда, которая удерживала хронологию прошедших событий не лучше, чем решето - воду. Три дня назад. Да. Когда его вели мимо дверного охранника, тот чихнул Ллойду прямо в лицо, забрызгав его слюной. Я тут припас для тебя несколько вирусов, пидор ты гнойный; все, начиная с директора, у нас больны, а я верю в то, что богатство надо делить поровну. В Америке даже такие подонки, как ты, имеют право заболеть гриппом. Его ввели к Девинзу. У Девинза были хорошие новости. Судья, который должен был председательствовать на слушании дела Ллойда, был скошен гриппом. Двое других судей также были больны. Может быть, они добьются отсрочки. Постучи по дереву, - сказал ему адвокат. Когда это будет точно известно? - спросил Ллойд. Все может выясниться только в последнюю минуту, - ответил Девинз. Я дам тебе знать, не беспокойся. Но с тех пор Ллойд его не видел, и сейчас, думая об их последней встрече, Ллойд вспомнил, что у адвоката был насморк и...

- ОооооуууууааааГосподи!

Он засунул пальцы правой руки себе в рот и ощутил вкус крови. Но этот задроченный болт немного подался, а это значило, что он обязательно его отвернет. Даже крикун снизу теперь не выведет его из себя. Сейчас он открутит болт. А потом просто подождет и посмотрит, что у него получилось. Он посасывал пальцы во рту, давая им отдохнуть. Когда все будет кончено, он разорвет свою рубашку на полосы и забинтует их.

- Мама?

- Имел я твою маму в рот, - пробормотал Ллойд.

Вечером того дня, когда он в последний раз виделся с Девинзом, из камер стали выносить тяжело больных заключенных. Человек в камере справа от Ллойда - его звали Траск - обратил внимание на то, что и сами охранники набиты соплями. Может, нам обломится с этого какая-нибудь выгода? - сказал Траск. Какая? - спросил Ллойд. Не знаю, - сказал Траск, отсрочка, скажем. Под матрацем у Траска было спрятано шесть косяков. Четыре из них он отдал одному из охранников, который был еще в состоянии рассказать им о том, что происходит снаружи. Охранник сказал, что люди бегут из Феникса. Многие больны, и люди загибаются с бешеной скоростью. Правительство говорит, что скоро будет вакцина, но большинство думает, что это наколка. Многие калифорнийские радиостанции передают всякие ужасы о военном положении, армейских блокадах, обезумевших дезертирах с оружием в руках и о десятках тысяч умерших. Охранник сказал, что не удивится, если узнает, что какой-нибудь длинноволосый коммунист подмешал чего-нибудь в водопровод.

Охранник сказал, что сам он чувствует себя прекрасно, но собирается убраться куда подальше, как только окончится его смена. Он слышал, что с завтрашнего утра армия собирается заблокировать выезды из города, так что он забирает жену с ребенком и как можно больше еды и отсидится в горах, пока все это не кончится. Охранник сказал, что у него там есть домик, и если кто-нибудь попытается приблизиться к нему на расстояние тридцати ярдов, он всадит ему пулю в лоб.

На следующее утро у Траска потекло из носа, и он сказал, что чувствует жар. Он чуть не помешался от страха - Ллойд помнил, как он сосал свои пальцы. Каждому проходившему мимо охраннику Траск кричал, что его надо скорее выпустить отсюда до тех пор, пока он действительно не заболел. Охранники не обращали никакого внимания ни на него, ни на других заключенных, которые бродили по камерам, как львы из зоопарка, не получившие вовремя еду. Тогда Ллойд впервые по-настоящему испугался. Обычно на этаже бывало двадцать охранников, так почему же теперь он видел сквозь решетку лишь около пяти различных лиц?

В тот день, двадцать седьмого, Ллойд стал съедать только половину полагавшейся ему еды. Вторую половину он прятал под матрацем.

Вчера Траск неожиданно упал в конвульсиях. Его лицо стало черным, как туз пик, и он умер. Ллойд жадно посмотрел на недоеденный ленч Траска, но достать его он не мог. Вчера на этаже еще было несколько охранников, но они уже никого не переносили в лазарет. За Траском никто так и не пришел. Вчера во второй половине дня Ллойд задремал. Когда он проснулся, коридоры крыла особого режима были пусты. Ужин не принесли. Позже, когда автоматически включилось освещение, Ллойд поел немного бобов, сэкономленных два дня назад. Вкус был ужасный, но он все равно съел их. Но запасы его были ограничены. Если бы он знал, что все это действительно произойдет, он откладывал бы больше. В глубине его сознания пряталось нечто, что ему не хотелось видеть. Какой-то отдаленный уголок был словно завешан драпировками, а за ними что-то скрывалось. Виднелись только костлявые, скелетоподобные ноги. Лучше не заглядывать. Потому что там, за драпировками, стоял исхудалый труп по имени ГОЛОД.

- О нет, - сказал Ллойд. - Кто-нибудь придет сюда. Разумеется придет. Это так же верно, как и то, что дерьмо прилипает к одеялу.

Но он все вспоминал о своем кролике. Он ничего не мог с собой поделать. Он выиграл кролика с клеткой в школьной лотерее. Отец был против, но Ллойду как-то удалось убедить его, что он будет ухаживать за кроликом и кормить его из своих денег. Он любил кролика и заботился о нем. Сначала. Но увы, он быстро обо всем забывал. И однажды, раскачиваясь на шине, подвешенной на заднем дворе их маленького домика в Марафоне, штат Пенсильвания, он внезапно подскочил на месте, вспомнив о кролике. Он не вспоминал о нем за последние... ну, недели две или немного больше. Просто это как-то выскочило у него из головы.

Он побежал в небольшой сарайчик, пристроенный к амбару. Стояла жара, совсем как сейчас, и когда он шагнул внутрь, вкрадчивый запах наполнил его ноздри. Мех, который он так любил гладить, свалялся и почернел. Белые личинки деловито копошились в глазницах, где когда-то были хорошенькие розовые глазки. Лапы кролика были изранены и окровавлены. Он попытался убедить себя в том, что лапы были покрыты кровью из-за того, что кролик царапал ими по стенкам клетки, и несомненно так оно и было, но какая-то болезненная, темная часть его сознания шептала ему, что, может быть, кролик, доведенный голодом до последней степени отчаяния, попытался съесть самого себя.

Спустя некоторое время после полуночи он заснул, а этим утром он стал трудиться над ножкой своей койки. Теперь, посмотрев на свои окровавленные пальцы, он с новым ужасом подумал о том давнишнем кролике, которому он не хотел принести никакого вреда.

К часу дня двадцать девятого июня он открутил ножку койки. В конце концов болт стал выкручиваться с глупой легкостью, ножка звякнула о пол камеры, и он посмотрел на нее, удивляясь, зачем же она ему понадобилась. Ножка была длиной около трех футов.

Он взял ее в руки и принялся колотить по стальной решетке.

- Эй! - завопил он. - Эй, выпустите меня отсюда! Я хочу выбраться отсюда, вы поняли? Эй, черт вас побери, эй!

Он замолчал и прислушался. На мгновенье воцарилась полная тишина, а потом с нижнего этажа донесся хриплый, восторженный отклик:

- Мама! Я здесь, внизу, мама! Я внизу!

- Господи! - завопил Ллойд и швырнул ножку в угол. В течение долгих часов он трудился, практически искалечил свои пальцы, - и все это для того, чтобы разбудить этого мудака.

Он сел на койку, приподнял матрац и вынул оттуда кусок черствого хлеба. Он подумал, не добавить ли к этому горсть фиников, решил их пока оставить и все равно вынул их из-под матраса. Он съел их один за другим, оставив хлеб напоследок, для того чтобы перебить этот вязкий, фруктовый вкус.

Когда он покончил со своей жалкой трапезой, он бесцельно подошел к правой стенке своей камеры. Взглянув вниз, он издал крик отвращения. Траск наполовину сполз со своей койки, и его брюки слегка задрались. Лодыжки обнажились. Большая лоснящаяся крыса обедала ногой Траска. Отвратительный розовый хвост был аккуратно изогнут вокруг ее серого тела.

Ллойд пошел в другой угол своей камеры и подобрал ножку. Он вернулся и какое-то время стоял неподвижно, думая, не решит ли крыса, заметив его, отправиться в менее людные места. Но, похоже, крыса его не замечала. Ллойд глазом смерил расстояние и решил, что длины ножки как раз хватит.

Ллойд крякнул и с силой опустил ножку. Она придавила крысу к ноге Траска, и тот упал со своей койки с глухим звуком. Крыса с удивленным видом лежала на боку и слабо дышала. На усах у нее были крошечные капельки крови. Задние ноги ее двигались, словно маленький крысиный мозг приказывал ей убежать куда-нибудь, но, проходя по позвоночнику, сигналы безнадежно путались. Ллойд стукнул ее снова и убил ее.

- Вот ты и попалась, дура, - сказал Ллойд. Он положил ножку и вернулся к своей койке. Он был разгорячен, напуган и чуть не плакал. Он обернулся через плечо и закричал: - Как тебе нравится крысиный яд, грязная шлюшка?

- Мама! - радостно отозвался голос. - Мааамааа!

- Заткнись! - взвизгнул Ллойд. - Я не твоя мама! Твоя мама сосет член в борделе города Задница, штат Индиана!

- Мама? - отозвался голос, на этот раз исполненный сомнения. Потом все затихло.

Ллойд заплакал. Плача, он тер глаза кулаками, совсем как маленький. Он хотел сэндвич с ветчиной, хотел поговорить со своим адвокатом, хотел выбраться отсюда.

Наконец он лег на койку, прикрыл глаза одной рукой и занялся мастурбацией. Во всяком случае, это был неплохой способ уснуть.

Проснувшись в пять часов утра, Ллойд снова принялся барабанить ножкой по решетке.

- Эй, есть кто-нибудь? - закричал Ллойд срывающимся голосом.

Ответа не последовало. Не было даже крика "Мама!" Теперь он был бы рад и этому. Общество сумасшедшего лучше общества мертвеца.

Ллойд вернулся к койке, поднял матрас и произвел опись оставшейся еды. Два куска хлеба, две горсти фиников, наполовину обглоданная свиная косточка, один кусок болонской колбасы. Он разделил кусок колбасы и съел большую часть, но это лишь разожгло его аппетит.

- Больше не буду, - прошептал он и доел остатки свинины. Обозвав себя разными нехорошими словами, он еще немного поплакал. Он умрет здесь, как кролик в клетке, как Траск в своей камере.

Траск.

Он посмотрел в камеру Траска долгим и задумчивым взглядом. На лице старины Траска был настоящий международный Лос-Анджелесский аэропорт для мух. Спустя долгий промежуток времени Ллойд взял ножку, подошел к решетке и просунул ее между прутьев. Встав на цыпочки, он как раз сумел дотянуться до крысы, зацепить ее и подтащить к своей камере.

Когда крыса оказалась достаточно близко, Ллойд встал на колени и перетащил крысу на свою сторону. Он взял ее за хвост и долгое время держал у себя перед глазами ее раскачивающееся тело. Потом он положил крысу под матрас, чтобы мухи не могли до нее добраться. Безвольное тельце он разместил отдельно от еды. Он долго-долго смотрел на крысу и лишь потом опустил матрац, милостиво скрывший ее от глаз Ллойда.

- Просто на всякий случай, - прошептал Ллойд Хенрид окружавшей его тишине.

Потом он забрался на другой конец койки, подтянул колени к подбородку и застыл в неподвижности.

Глава 31 ()

В двадцать две минуты девятого по часам, висевшим над дверью в кабинете шерифа, свет погас.

Ник Андрос читал книжку в бумажной обложке, которую он взял с полки в аптеке. Готический роман об испуганной гувернантке, которая подозревала, что в уединенном поместье, где она должна была учить сыновей красивого хозяина, завелось привидение. Хотя он не дочитал еще и до середины, Ник уже знал, что привидение было на самом деле женой красивого хозяина, запертой где-нибудь на чердаке и сумасшедшей, как мартовский заяц.

Когда свет погас, он почувствовал, как сердце затрепетало у него в груди, и услышал исходящий из глубины сознания шепот. Шепот раздавался из того самого места, где прятались в ожидании своего часа посещавшие его по ночам кошмары: Он пришел за тобой... сейчас он на улице, на ночных дорогах... на тайных путях... темнокожий человек...

Он выронил из рук книжку и вышел на улицу. Остаток дня еще догорал на горизонте, но ночь уже почти наступила. Все фонари погасли. Лампы дневного света в аптеке, которые горели днем и ночью, также потухли.

В кабинете была целая коробка свечей, но мысль об этом не слишком-то успокоила Ника. Он стоял и смотрел на запад, немо умоляя свет не оставлять его одного на этом темном кладбище.

Но свет не зажигался. Ник вернулся в кабинет и как раз обшаривал одну из полок в поисках нужной коробки, когда дверь позади него с шумом распахнулась, и внутрь ввалился Рэй Бут с почерневшим и распухшим лицом и с перстнем, сверкающим у него на пальце. С ночи двадцать второго июня он прятался в лесах недалеко от города. К утру двадцать четвертого он почувствовал себя больным. И наконец, этим вечером голод и боязнь за свою жизнь погнали его обратно в город, где он не нашел никого, кроме этого чертового немого, из-за которого все и произошло. Рэй увидел его, когда тот шел через городскую площадь с таким видом, будто город, в котором Рэй прожил большую часть своей жизни, принадлежит ему одному.

Ник стоял спиной к двери и не подозревал о том, что кто-то еще появился в кабинете шерифа Бейкера до тех пор, пока руки не сомкнулись у него на шее. Коробка, которую он только что нашел, выпала у него из рук, и свечи рассыпались по полу. Когда он сумел преодолеть первый приступ ужаса, он уже был наполовину задушен. Он почувствовал внезапную уверенность, что черная тварь из его снов ожила: какой-то бес из адских подвалов преследовал его и схватил за горло сразу же после того, как отключилась электроэнергия.

Инстинктивно он попытался оторвать чужие руки от шеи. Он сумел поймать немного воздуха, прежде чем руки снова сомкнулись. Оба они раскачивались в темноте, как танцоры. Рэй Бут чувствовал, как силы его убывают. Если он не кончит немого быстро, то он не кончит его уже никогда. Он сжал тощую шею мальчишки со всей силой, на которую был способен.

Ник почувствовал, как мир куда-то проваливается. Боль в горле, которая вначале была очень сильной, теперь стала какой-то отдаленной и почти приятной. Он с силой наступил каблуком на ногу Рэю Буту и одновременно толкнул его весом своего тела. Бут был вынужден сделать шаг назад. Одной ногой он наступил на свечку. Она покатилась под ним, и он рухнул на пол, увлекая за собою Ника. В конце концов его руки разжались. Ник откатился в сторону, судорожно ловя ртом воздух. Все вокруг казалось каким-то отдаленным и призрачным, за исключением боли в горле, которая возвращалась медленными, тупыми толчками. Глубоко в горле он чувствовал вкус крови.

Чей-то массивный силуэт поднимался на ноги. Ник вспомнил о револьвере и схватился за него. Он оказался на месте, но вытащить Ник его не смог. Каким-то образом револьвер застрял в кобуре. Обезумев от страха, Ник дернул за рукоятку изо всех сил. Револьвер подался. Пуля чиркнула ему по бедру и застряла в полу.

Силуэт надвигался на него, как смертельный рок.

Белые руки нашарили его лицо и надавили большими пальцами ему на глаза. В тусклом свете луны Ник заметил на одном из пальцев пурпурный блеск. Правой рукой он продолжал тащить револьвер из кобуры. Он почти не чувствовал обжигающей боли в бедре.

Большой палец Рэя Бута уперся в правый глаз Ника. В голове у него вспыхнула и рассыпалась искрами чудовищная боль. Наконец-то он вытащил револьвер. Мозолистый большой палец Бута резко повернулся по часовой стрелке, а потом в обратном направлении.

Ник дико вскрикнул и, прижав револьвер к дряблому боку Рэя Бута, спустил курок. Ник увидел вспышку и мгновение спустя почувствовал запах пороха. Рэй Бут напрягся, а потом обмяк.

Ник выбрался из-под тела Бута, зажимая одной рукой изуродованный глаз. Долгое время он лежал на полу, и его горло горело огнем. Казалось, голова его приобрела гигантские размеры, а в виски вкручивались безжалостные шурупы.

Наконец он нашарил свечу и зажег ее зажигалкой с письменного стола. В ее слабом желтом свете он увидел распростертое на полу тело Бута, лицом вниз. Он был похож на мертвого кита, выбросившегося на берег. Пуля проделала в его рубашке отверстие размером с небольшой блин. Вокруг натекло много крови.

Мыча от боли, Ник проковылял в маленькую ванную, все еще зажимая рукой глаз, и посмотрел на себя в зеркало. Он увидел, как кровь сочится у него между пальцев, и неохотно отвел руку. Он не был уверен, но, похоже, теперь он стал не только глухонемым, но и одноглазым.

Он вернулся в кабинет и пнул ногой безвольное тело Рэя Бута.

Ты меня изувечил, - сказал он мертвецу. Сначала мои зубы, а теперь и мой глаз. Ты доволен? Ты бы и два глаза мне выдавил, если б смог, так ведь? И оставил бы меня глухим, немым и слепым в мире мертвых.

Он снова пнул Бута ногой и ощутил, как его ботинок тонет в груде мертвого мяса. Ощущение было омерзительным. Потом он подошел к койке, сел на нее и обхватил голову руками. Снаружи по-прежнему было темно. Все огни мира погасли.

Глава 32

Долгое время, в течение многих дней (сколько дней? кто знает? во всяком случае, не Мусорный Бак, это уж точно) Дональд Мервин Элберт, известный своим школьным друзьям под кличкой Мусорный Бак, бродил по улицам Поутенвилля, штат Индиана, пугаясь голосов в своей голове, уворачиваясь и заслоняя себя руками от камней, которые бросали в него привидения.

Эй, Мусорный Бак!

Эй, Мусорный Бак, черт тебя побери! Поджег что-нибудь крупное на этой неделе?

Что сказала старая леди Симпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?

Эй, Ведрышко, не хочешь ли прикупить керосина?

Как тебе понравилась шокотерапия в Терр От, Мусор?

Мусор...

Эй, Мусорный Бак...

Иногда он понимал, что эти голоса звучат в его воображении, но иногда он громко кричал им, чтобы они перестали, в конце концов осознавая, что единственный существующий голос принадлежит ему, и этот голос возвращался к нему эхом, отразившись от домов и фасадов магазинов, отскакивая от шлакоблочной стены мойки машин "Скрубба-Дубба", где он когда-то работал и где сегодня, тридцатого июня, он сидел, поедая большой неряшливый сэндвич с арахисовым маслом, студнем, помидорами и горчицей. Только его голос, отражающийся от домов и магазинов и, словно незваный гость, возвращающийся к нему в уши. Потому что по непонятной причине Поутенвилль опустел. Все куда-то ушли... но ушли ли они на самом деле? Они всегда утверждали, что он сумасшедший, а это как раз подходящая мысль для сумасшедшего - о том, что все ушли из города и он остаются один. Но его взгляд возвращался к нефтяным резервуарам на горизонте, огромным, белым и круглым, словно низкие облака. Они были расположены между Поутенвиллем и дорогой на Гэри и Чикаго, и он знал, что он хочет сделать и что это - отнюдь не сон. Это было ужасно, но это не было сном, и он ничего не мог с собой поделать. Обжег пальцы. Мусор?

Эй, Мусорный Бак, разве ты не знаешь, что из-за игр с огнем ты мочишься в постель?

Были ли это сны? Когда-то был жив его отец, и шериф убил его на улице прямо перед Методистской церковью, и с этим он должен прожить всю свою жизнь.

Эй, Мусорный Бак, шериф Грили пристрелил твоего старика, как бешеную собаку, ты знаешь об этом, чертов мудак?

Его отец был у О'Тула, и там произошла какая-то ссора. Тогда Уэнделл Элберт выхватил револьвер и убил бармена, а потом пришел домой и убил двух старших братьев Мусорного Ведра, а заодно и сестру - да, Уэнделл Элберт был странным парнем с неважным характером, и ум у него поизносился задолго до того вечера, это вам любой поутенвиллец скажет, а еще он скажет вам, что яблоко от яблони недалеко падает - он убил бы и мать, но Салли Элберт с криком выбежала на улицу с пятилетним Дональдом (впоследствии известным под именем Мусорного Бака) на руках. Уэнделл Элберт стоял на ступеньках парадного крыльца и стрелял им вслед. Пули визжали и отскакивали от дороги. Во время последнего выстрела дешевый револьвер, купленный им у негра в баре на улице Штата Чикаго, взорвался у него в руках. Осколки стерли большую часть его лица. Он побрел по улице, истекая кровью, крича и размахивая остатками дешевого пистолета. В тот самый момент, когда он подошел к Методистской церкви, подъехал шериф Грили на единственной в городе полицейской машине. Он приказал ему немедленно остановиться и бросить оружие. Вместо этого Уэнделл Элберт навел на шерифа остатки своего револьвера, и Грили то ли действительно не заметил, что ствол расщеплен, то ли сделал вид, что не заметил, но так или иначе результат был один. Он разрядил в Уэнделла Элберта оба ствола своей двустволки.

Эй, Мусор, твой ЧЛЕН еще не сгорел?

Он огляделся вокруг в поисках того, кто прокричал эти слова - похоже на Карли Йейтса или какого-нибудь мальчишку из его компании - правда, Карли не был больше мальчишкой, как и он сам.

Может быть, теперь он станет просто Доном Элбертом, а не Мусорным Баком. Ведь стал же Карли Йейтс Карлом Йейтсом, торгующим машинами в фирменном магазине "Крайслер-Плимут". Правда, Карл Йейтс куда-то делся, все куда-то делись, и, возможно, теперь для него уже поздно становиться кем-либо.

Он уже больше не сидел у стены "Скруббы-Дуббы" - он уже прошел милю или даже больше по шоссе № 130 на северо-запад. Поутенвилль теперь расстилался под ним внизу, словно масштабная модель для детской железной дороги. Нефтяные резервуары были теперь всего лишь в полумиле от него. В одной руке он нес набор инструментов, а в другой - канистру с пятью галлонами бензина.

Это было ужасно, но...

После смерти Уэнделла Элберта Салли Элберт нашла работу в поутенвилльском кафе, и время от времени, в первом или втором классе, ее единственный оставшийся в живых ребенок, Дональд Мервин Элберт, стал поджигать чужие мусорные баки, а потом убегать.

Смотрите, девочки, вот идет Мусорное Ведро, он подожжет ваши платья! Только когда он перешел в третий класс, взрослые обнаружили, кто это делает, и тогда появился шериф, старина Грили, и, наверное, так и получилось, что человек, пристреливший его отца у Методистской церкви, стал его отчимом. ( )

Эй, Карли, хочешь загадку: Как может твой отец убить твоего отца?

Не знаю. Пяти, а как?

Я и сам не знаю, но если ты - Мусорный Бак, то это очень просто!

Хи-хи-хи-ха-ха-ха-хо-хо-хо!

Теперь он стоял в самом начале посыпанной гравием подъездной дороги, и плечи его болели от тяжести набора инструментов и бензина. На воротах была надпись: НЕФТЯНАЯ КОМПАНИЯ ЧИРИ ИНКОРПОРЕЙТЕД. ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕТИТЬСЯ В КОНТОРЕ! СПАСИБО!

Мусорный Бак проскользнул в полуоткрытые ворота. Его голубые глаза не отрывались от тонкой лесенки, обвивающей спиралью ближайший резервуар. В самом низу лесенка была перегорожена цепью, и на цепи висела табличка: ПРОХОДА НЕТ! НАСОСНАЯ СТАНЦИЯ ЗАКРЫТА. Он перешагнул через цепь и пошел вверх.

Его мать не должна была выходить замуж за шерифа Грили. В четвертом классе он стал поджигать почтовые ящики. Именно тогда он сжег пенсионный чек старой миссис Симпл и снова попался. Салли Элберт Грили впала в истерику при первых же словах ее мужа о том, что мальчика надо послать полечиться в Терр От (Ты думаешь, он сумасшедший? Как может десятилетний мальчик сойти с ума? Мне кажется, ты просто хочешь избавиться от него! Ты избавился от его отца, а теперь хочешь избавиться от него!) Единственное, что оставалось сделать Грили, - это взять мальчика на поруки, потому что вы не можете послать десятилетнего ребенка в исправительную школу, если, конечно, вы не хотите, чтобы у него существенно увеличился диаметр заднего прохода или чтобы ваша новая жена с вами развелась.

Вверх по лестнице. Сталь слегка позванивала у него под ногами. Голоса остались далеко внизу, и никто не мог бросить камень так высоко. Машины на стоянке выглядели как сверкающие детские модельки. Наверху звучал только голос ветра, да еще далекий щебет птиц. Вокруг простирались поля и рощи -все было зеленым, за исключением голубоватого утреннего тумана. Поднимаясь по стальной спирали, он улыбался и чувствовал себя счастливым.

Когда он поднялся на плоскую и круглую крышу резервуара, ему показалось, что он добрался до самого неба, и если протянуть руку, то можно ногтями соскрести с небесного свода голубой мел. Он поставил канистру и положил набор инструментов. Теперь отсюда был виден Гэри, так как из его труб не шел больше дым и воздух очистился. Чикаго был миражом в летней дымке, а далеко на севере виднелся слабый голубой отблеск, который мог оказаться озером Мичиган ли плодом разыгравшейся фантазии.

Взяв набор инструментов, он подошел к насосному оборудованию и стал приводить его в рабочее состояние. У него было интуитивное понимание техники. Он обращался с ней примерно тем же способом, которым некоторые ученые идиоты умножали и делили в уме семизначные числа. В этом не было ничего глубокомысленного или познавательного - он просто позволял глазам блуждать тут и там в течение нескольких секунд, а потом его руки начали двигаться с быстрой и легкой уверенностью.

Эй, Мусорный Бак, с чего ты решил сжечь церковь? Почему ты не спалил ШКОЛУ?

В пятом классе он устроил пожар в гостиной пустого дома в соседнем городке Седли, и дом выгорел дотла. Его отчим шериф Грили был вынужден посадить его в арестантскую камеру, потому что после того, как его побила банда мальчишек, свою руку хотели приложить и взрослые (Что за черт, если бы не было дождя, мы лишились бы половины города из-за этого огненного жучка!). Грили сказал Салли, что Дональду придется отправиться в Терр От и пройти обследование. Салли сказала, что уйдет от него, если он так поступит с ее единственным сыном, но Грили стоял на своем. Судья подписал ордер, и Мусорный Бак ненадолго уехал из Поутенвилля, года на два, а его мать развелась с шерифом, а спустя некоторое время в том же году его не переизбрали, и в конце концов Грили стал работать в Гэри на автоконвейере. Салли навещала Мусора каждую неделю и всегда при этом плакала.

Среди механизмов возвышалась широкая труба, диаметром более двух футов. Она предназначалась исключительно для отвода паров, но так как резервуар был до предела заполнен неочищенным бензином, через край перелилось немного горючей жидкости. Глаза у Мусорного Бака заблестели. Ему даже не понадобится принесенный с собой бензин. С воплем "Сбросить бомбы!" он швырнул канистру вниз.

Потом он опять повернулся к трубе и посмотрел на сверкающие лужицы вокруг. Из кармана он вынул коробок спичек. На коробке была реклама, сообщавшая, что вы можете изучить любой предмет в заочной школе Ля Салль в Чикаго. Я стою на огромной бомбе, - подумал он. Дрожа от страха и возбуждения, он закрыл глаза.

Из Терр От он вышел, когда ему исполнилось тринадцать. Они не знали, вылечился он или нет, но сказали, что вылечился. Им понадобилась его палата, чтобы засадить туда на два года другого чокнутого мальчишку.

Мусорный Бак отправился домой. Он сильно отстал в школе и, похоже, не мог наверстать упущенное. В Терр От его лечили шоковой терапией, и когда он вернулся в Поутенвилль, память у него почти совсем пропала.

Но во всяком случае в течение какого-то времени он больше не устраивал пожаров. Казалось бы, все стало как раньше. Убийца-шериф приделывал фары к "Доджам" в Гэри. Мать вернулась на работу в поутенвилльское кафе. Все было в порядке. За исключением нефтяной компании "Чири". Он часто думал о том, как будут гореть ее резервуары. Три отдельных взрыва, способных разодрать в клочья твои барабанные перепонки и изжарить глаза в глазницах? Три столба огня (отец, сын и святой убийца-шериф), которые будут пылать день и ночь в течение долгих месяцев? А может, они вообще не загорятся?

Он это выяснит. Легкий летний ветерок задул две первые спички. Справа в луже бензина он увидел перебирающего лапками жука. Я как этот жук, -подумал он обиженно и удивился, что же это за мир такой, где Бог не только запихивает тебя в липкую гадость, как жука в лужу неочищенного бензина, но и оставляет тебя в живых, чтобы ты боролся за свою жизнь в течение долгих часов, а возможно, дней... или, в его случае, лет. Это был мир, заслуживший, чтобы его сожгли. Он стоял с опущенной головой и ждал, пока ветер утихнет, чтобы зажечь третью спичку.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он, с разрешения матери, бросил школу (А что вы от них ждали? Они его искалечили там, в Терр От. Если б у меня были деньги, я бы подала на них в суд. Они называют это шоковой терапией. Проклятый электрический стул - вот как называю это я!) и стал работать на мойке машин "Скрубба-Дубба". И какое-то время все шло своим чередом. Люди громкими криками подзывали его с углов улиц или из останавливавшихся машин, интересуясь, что сказала миссис Симпл (уже четыре года, как в могиле), когда он сжег ее пенсионный чек, и намочил ли он постель после того, как сжег тот дом в Седли. Голоса постепенно стали призрачными, но камни, вылетавшие из темных аллей и из-за углов улиц, оставались реальными. Однажды кто-то запустил в него полупустой банкой пива из проезжавшей машины. Банка попала ему в лоб, и он упал на колени. Такова была его жизнь: голоса, время от времени пролетавшие камни, "Скрубба-Дубба". А во время обеденного перерыва он обычно сидел на том же самом месте, что и сегодня, ел сэндвич и наблюдал за нефтяными резервуарами "Чири", размышляя, как же это все-таки произойдет.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды он не оказался в вестибюле Методистской церкви с пятигаллонной канистрой бензина, разливая его повсюду, а в особенности на груду старых сборников церковных гимнов в углу - и тогда он остановился и подумал: Это плохо, и, наверное, не просто плохо, а еще и ГЛУПО, они поймут, кто это сделал, они поймут, кто это сделал, даже если это сделал бы кто-нибудь другой. Так он думал, вдыхая запах бензина, и голоса трепыхались и кружились в его голове, словно летучие мыши в башне с привидениями. Потом медленная улыбка появилась на его лице, и он перевернул канистру и побежал с ней в центральный неф, повсюду разливая бензин. Он пробежал весь путь от вестибюля к алтарю, словно жених, опоздавший на свою собственную свадьбу и настолько нетерпеливый, что начал уже разбрызгивать горячую жидкость, которую стоило бы сохранить для первой брачной ночи.

На следующий день его отправили в Исправительный центр для мальчиков в Северной Индиане. Уезжая, он заметил черные тлеющие развалины Методистской церкви. И Карли Йейтс проорал ему вслед свою эпитафию:

- Эй, Мусорный Бак, с чего ты решил сжечь церковь? Почему ты не спалил ШКОЛУ?

В семнадцать лет его отправили в тюрьму для несовершеннолетних, а в восемнадцать он попал в тюрьму штата. Сколько он там пробыл? Кто знает? Во всяком случае, не Мусорный Бак, это уж точно. Никому в тюрьме не было дела до спаленной им Методистской церкви. Там были люди, совершившие куда более серьезные преступления. Убийство. Изнасилование. Пролом черепа старой библиотекарши. Кое-кто из сокамерников хотел кое-что сделать с ним, а кое-кто - чтобы он с ними кое-что сделал. Он не возражал. Один мужчина с лысой головой сказал, что любит его. - Я люблю тебя, Дональд! - и это во всяком случае было лучше, чем увертываться от камней. Иногда он думал, что хорошо бы остаться здесь навсегда. Но иногда ночью ему снилась нефтяная компания "Чири", и во сне это всегда был один оглушительный взрыв, за которым следовали два других.

Со временем ему стали доверять, и когда появилась странная болезнь, его послали помогать в лазарете. Но через несколько дней больных там уже не осталось, потому что все, кто был болен, умерли.

Ветерок погладил его по щеке и замер.

Он зажег спичку и уронил ее. Она упала в лужицу бензина. Появились языки голубого пламени. Они образовали вокруг обгоревшей спички расширяющуюся корону. Мгновение Мусорный Бак зачарованно наблюдал за ними, а потом, оглядываясь через плечо, побежал к лестнице. Голубые языки, не более двух дюймов в высоту, устремились к насосной станции и возвращающейся посреди нее трубе. Борьба жука подошла к концу. Теперь он превратился в обыкновенную почерневшую головешку.

Это может произойти и со мной.

Но, похоже, ему этого не хотелось. У него появилась смутная мысль, что теперь в его жизни может возникнуть новая цель, что-нибудь очень великое и возвышенное. Он испугался и побежал вниз по лестнице.

Все дальше и дальше вниз, вокруг резервуара, с мыслями о том, когда же наконец воспламенятся пары над трубой и как скоро температура станет достаточно высокой для того, чтобы огонь ринулся вниз.

Земля становилась все ближе и ближе. Машины на стоянке приобрели свой нормальный размер. Но ему все казалось, что он движется очень медленно, как во сне, что он будет бежать и бежать, но никогда не добежит до конца. Он был рядом с бомбой, и запал был уже подожжен.

Наверху раздался внезапный треск, похожий на взрыв пятидюймового фейерверка четвертого июля. Потом он услышал приглушенный лязг, и что-то просвистело мимо него. Это был кусок трубы, абсолютно черный и переплавленный жаром в какую-то новую и бессмысленную форму.

Когда до земли оставалось футов двадцать пять, он не выдержал и, перескочив через перила, спрыгнул вниз. Он содрал с ладоней всю кожу, но едва ли почувствовал это. Он был до краев наполнен стонущим, ухмыляющимся ужасом.

Он кое-как поднялся и посмотрел наверх. На среднем резервуаре появилась большая шапка желтых волос, и росли они с удивительной скоростью. Взрыв мог произойти в любую секунду.

Он побежал. Сломанная кисть правой руки безвольно болталась. Он пересек стоянку, одолел посыпанную гравием широкую подъездную дорогу, пронесся сквозь открытые ворота и выбежал на шоссе № 130. Он перебежал через шоссе и прыгнул в придорожную канаву, приземлившись на мягкое ложе из мертвых листьев и влажного мха.

Раздался взрыв. Звук был таким сильным, что он почувствовал, как его перепонки вдавились внутрь, а глаза вылезли из орбит. Раздался второй взрыв, а за ним и третий. Мусорный Бак приподнял голову и увидел огромное огненное дерево. Над ним возвышался удивительно высокий столб черного дыма. На шоссе и рядом с ним стали падать куски обгорелого железа. Нахлынула волна нестерпимого жара.

Он с трудом поднялся на ноги и побежал по шоссе в направлении Гэри. Воздух становился все горячее и горячее и приобрел металлический привкус. Он чувствовал себя как жук, пытающийся сбежать из включенной микроволновой печи.

БА-БАААААХХХ!

Взорвался еще один резервуар, и сопротивление воздуха перед ним словно бы исчезло. Огромная теплая рука подтолкнула его сзади и понесла вперед. Его ноги лишь слегка касались асфальта.

Сопротивление воздуха постепенно вернулось, и Мусор рискнул бросить взгляд через плечо. Возвышение, на котором стояли резервуары, было все объято огнем. Похоже, горела даже дорога, а деревья пылали, как факелы.

Он пробежал еще четверть мили и, задыхаясь, перешел на шаг. Пройдя еще милю, он остановился отдохнуть, и ноздри его втянули радостный запах огня. Без пожарных машин и самих пожарных он будет распространяться по ветру. Возможно, он будет пылать несколько месяцев. Сгорит Поутенвилль, и огонь пойдет дальше на юг, уничтожая дома, деревни, фермы, поля, пастбища, леса. Может быть даже, огонь доберется и до Терр От и спалит тамошнюю больницу. А может быть, и дальше!

Он посмотрел на север в направлении Гэри. Теперь он мог видеть город и возвышающиеся над ним огромные трубы, спокойные и безмятежные, словно штрихи мела на светло-голубой доске. А за всем этим был Чикаго. Сколько там нефтяных резервуаров? Заправочных станций? Остановившихся поездов с цистернами сжиженного газа и горючими удобрениями? Сколько еще городов за Гэри и Чикаго?

Перед ним простиралась вся страна, созревшая для огня.

Ухмыляясь, Мусорный Бак встал на ноги и отправился в путь. Кожа его уже покраснела, как у омара. Он не чувствовал боли, хотя из-за этого и не спал всю ночь, никак не в силах успокоиться. Впереди его ждали еще более обширные и величественные пожары. Взгляд его глаз был нежным, радостным и абсолютно сумасшедшим. Это были глаза человека, нашедшего наконец-то смысл своей жизни, с которым он уже не расстанется никогда.

Глава 33

- Я хочу выбраться из города, - сказала Рита, не оборачиваясь. Она стояла на балконе небольшой квартирки, и утренний ветерок теребил ее прозрачную ночную рубашку.

- Хорошо, - сказал Ларри. Он сидел на столе и ел сэндвич с яичницей. Она повернулась к нему, и лицо ее было осунувшимся. Если в парке в день их встречи она тянула на элегантные сорок, то теперь она выглядела, как женщина, балансирующая на опасной грани, которая отделяет начало шестого десятка от полной старости. Между пальцами она держала сигарету, и кончик ее дрожал. Она вдохнула дым, не затягиваясь.

- Я серьезно говорю.

- Я знаю, - сказал он. - И могу тебя понять. Нам действительно надо уйти.

Мускулы ее лица облегченно расслабились, и с почти (но все же не совсем) бессознательным отвращением Ларри подумал, что так она выглядит даже старше.

- Когда?

- Почему бы не сегодня? - спросил он.

- Ты хороший мальчик, - сказала она. - Хочешь еще немного кофе?

- Я и сам могу налить.

- Глупости. Сиди, где сидишь. Я всегда наливала мужу вторую чашку кофе, он настаивал на этом. Впрочем, от него за завтраком я видела только пробор. Остальное было скрыто за "Уолл Стрит Джорнел" или какой-нибудь чертовски солидной книжкой. Не просто что-нибудь значительное или глубокое, но обязательно чреватое значением. Белль, Камю, Мильтон, Боже ты мой. Ты - неплохая замена. - Она обернулась с игривым выражением лица. -Тебе должно быть стыдно, если ты будешь прятать свое лицо за газетой.

Он вяло улыбнулся. Ее шутки сегодня утром, как впрочем, и весь вчерашний день, казались слегка натянутыми. Он вспомнил их встречу в парке и как ее речь показалась ему небрежной россыпью бриллиантов на бильярдном сукне. Со вчерашнего дня бриллианты стали больше похожи на фальшивки.

- Ну вот. - Она подошла, держа чашку во все еще дрожавшей руке, и когда она стала ставить ее на стол, кофе выплеснулся ему на руку. Он отдернул руку, зашипев от боли, как кошка.

- Ой, извини... - На ее лице отразился не только испуг, но и нечто, очень похожее на ужас.

- Все в порядке...

- Нет, я просто... не надо... сиди на месте... безрукая идиотка...

Она разразилась такими оглушительными рыданиями, словно ей только что довелось присутствовать при смерти лучшего друга.

Он встал и обнял ее, не очень-то обрадовавшись ее конвульсивным ответным объятиям. Это были даже не объятия, а скорее захват. Космический захват, новый альбом Ларри Андервуда, - подумал он тоскливо. О, черт. Никакой ты не симпатичный парень. Приехали, опять начинается.

- Прости меня. Не знаю, что это со мной стряслось. Никогда такого не было. Прости меня...

- Все в порядке, это ерунда. - Он продолжал автоматически утешать ее, гладя ее по седеющим волосам, которые станут выглядеть гораздо лучше (да и вся она, собственно говоря, станет выглядеть гораздо лучше) после того, как она проведет долгое время в ванной.

Разумеется, он понимал, что с ней стряслось. То, что произошло, имело одновременно и личный, и безличный характер. Это повлияло и на него, но не так резко и глубоко. В ней же словно разбился какой-то внутренний кристалл.

Безличным фактором был, очевидно, запах. Сквозь балконную дверь его приносил прохладный утренний ветерок, который вскоре превратится в неподвижную, влажную жару, если, конечно, это день будет таким же, как и предыдущие три или четыре. Что-то вроде гнилых апельсинов, или тухлой рыбы, или запаха, который иногда бывает в подземке, когда в поезде открыты окна. Это был запах разлагающихся трупов.

В Манхэттене по-прежнему было электричество, но вряд ли это будет продолжаться долго. Почти во всех других районах свет уже погас. Прошлой ночью, когда Рита уснула, он стоял на балконе и мог видеть, что в большей части Бруклина и Куинз царит полная темнота. Черный карман шел от Сто Десятой до самого Манхэттена. Если посмотреть в другом направлении, то можно было заметить россыпь ярких огней над Юнион Сити и, возможно, Байонной, но в остальном Нью-Йорк был погружен в черноту.

Чернота же эта означала не только отсутствие света. Она означала также и отключение воздушных кондиционеров, этого современного удобства, благодаря которому можно было спокойно существовать в городе с наступлением середины июня. Это означало, что люди, спокойно умершие в своих квартирах, теперь тухли в раскаленных печах. Когда он об этом думал, то его ум постоянно возвращался к той картине, которую он застал в зале ожидания. Он вспоминал об этом, и черное, сладкое видение вставало перед ним и манило его.

Что касается личного фактора, то, по-видимому, она была встревожена тем, что они обнаружили вчера по пути в парк. Когда они выходили, она смеялась, болтала и веселилась. После возвращения она начала стареть. Человек, предвещавший появление чудовищ, лежал на тропинке парка в огромной луже собственной крови. Рядом с его застывшей вытянутой левой рукой лежали разбитые очки. Одно из чудовищ, очевидно, все же появилось. Его несколько раз ударили ножом. Ларри показалось, что он стал похож на огромную подушечку для иголок.

Она кричала и не могла остановиться. Когда истерика, наконец, прошла, она стала настаивать на том, чтобы похоронить его. Так они и сделали. И на обратном пути она стала той женщиной, которой она была сегодня.

- Все в порядке, - сказал он. - Совсем небольшой ожог. Кожа почти не покраснела.

- Я принесу мазь. Там есть в аптечке.

Она сделала шаг по направлению к двери, но он крепко взял ее за плечи и усадил на стул. Она посмотрела на него своими запавшими глазами, окруженными черными кольцами.

- Что тебе надо сделать, так это поесть, - сказал он. - Яичница, жаренный хлеб, кофе. Потом мы пойдем за какими-нибудь картами и посмотрим, как нам лучше всего выбраться из Манхэттена. Нам ведь придется идти пешком.

Он подошел к холодильнику и достал оттуда два последних яйца. Он разбил их над миской и стал сбивать.

- Куда ты хочешь уйти?

- Что? Я не...

- В каком направлении? - сказал он с легким нетерпением. Он долил молока и поставил сковородку на плиту. - На север? Там Новая Англия. На юг? Смысла нет. Мы можем отправиться...

Приглушенное рыдание. Он обернулся и увидел, что она смотрит на него, пытаясь овладеть собой, но ей не слишком это удается.

- В чем дело? - спросил он, подходя к ней. - Что такое?

- Боюсь, я не смогу есть, - вздохнула она. - Я знаю, что ты хочешь накормить меня... Я попытаюсь, конечно... Но запах...

Он подошел к балконной двери и плотно закрыл ее.

- Ну вот, - сказал он, надеясь, что его раздражение осталось ею незамеченным. - Так лучше?

- Да, - сказала она горячо. - Так гораздо лучше. Теперь я могу есть. Он подошел к плите и потыкал яичницу, которая уже начинала пузыриться. Он слышал, как она двигалась у него за спиной. Раздались звуки Дебюсси, слишком легкие и слащавые на вкус Ларри. Он не терпел легкой классической музыки. Если уж нужна настоящая классическая музыка, то надо послушать Бетховена или Вагнера. Зачем заниматься ерундой?

Она спросила его, как он зарабатывал себе на жизнь. С некоторым негодованием Ларри подумал, что та легкость, с которой она задала этот вопрос, выдает человека, никогда не нуждавшегося в деньгах. Я был рок-н-ролльным певцом, - ответил он ей, удивляясь, насколько легко он привык к прошедшему времени.

Он положил яичницу на тарелку и поставил рядом чашку растворимого кофе с большим количеством сливок и сахара, как ей это нравилось (сам Ларри был солидарен с мнением водителей грузовиков: "Если тебе нужна чашка сливок с сахаром, то на хрен тебе кофе?"). Она сидела на пуфике перед проигрывателем. Дебюсси тек из колонок, как растаявшее масло.

- Кушать подано, - позвал он.

Она подошла к столу с вымученной улыбкой и начала есть.

- Вкусно, - сказала она. - Ты был прав. Спасибо.

- На здоровье, - ответил он. - А теперь слушай. Я хочу предложить тебе следующее. По Пятой мы дойдем до Тридцать Девятой и повернем на запад. Доберемся до Нью-Джерси по туннелю Линкольна. Потом мы можем отправиться по № 495 на северо-запад до Пассаика и... яичница нормальная? Яйца не тухлые случайно?

Она улыбнулась.

- Прекрасная яичница. - Она подцепила на вилку еще один кусок и отправила его себе в рот, запив глотком кофе. - Как раз то, что мне было необходимо. Продолжай, я слушаю.

- От Пассаика мы просто пойдем пешком на запад, пока на дорогах не будет поменьше машин и мы не сможем ехать. Потом, по-моему, можно повернуть на северо-восток и направиться в Новую Англию. Сделаем такой крюк, понимаешь? Так кажется длиннее, но, по-моему, это избавит нас от многих проблем. Найдем дом где-нибудь на побережье в Мэне. Киттери, Йорк, Уэллс, Оганквит, а может быть, Скарборо или Бутбей Харбор. Как тебе такой план?

Пока он говорил, он смотрел в окно. Когда он обернулся и посмотрел на нее, ее вид на мгновение вогнал его в ужас. Она словно сошла с ума. На лице у нее по-прежнему была улыбка, но теперь она застыла в маску боли и страха. На лице у нее выступили крупные капли пота.

- Рита? Господи, Рита, что...

- ...извини... - Она вскочила, перевернув стул на пол, и побежала к двери. По дороге она споткнулась о пуфик, на котором она слушала Дебюсси, и чуть не упала.

- Рита?

Пока она была в ванной, он мог слышать мощные звуки ее рвоты. Он раздраженно хлопнул рукой по столу и пошел за ней. Боже, как он ненавидел, когда людей рвет. Всегда возникает ощущение, что рвет тебя самого. От запаха, стоявшего в ванной, его чуть не вывернуло наизнанку. Рита стояла на коленях, держа голову над унитазом.

Она вытерла рот обрывком туалетной бумаги и с мольбой посмотрела на него. Лицо ее было белей бумаги.

- Извини меня, Ларри. Я просто не могу ничего есть. Действительно. Извини меня.

- Господи, но если ты знала, что тебя вырвет, то зачем же ты пыталась?

- Потому что ты этого хотел. А мне не хотелось, чтобы ты на меня сердился. Но ты ведь рассердился, правда? Ты сердишься на меня.

Он мысленно вспомнил прошлую ночь. Она занималась с ним любовью с такой неистовой энергией, что он впервые подумал о ее возрасте и почувствовал легкое отвращение. Он кончил быстро, чуть ли не в порядке самозащиты, и лишь значительно позже она оставила его в покое, тяжело дыша и так и не кончив. Потом, когда он уже почти погрузился в сон, она пододвинулась к нему поближе, и снова он ощутил запах ее пудры - несколько более дорогостоящую версию того запаха, который исходил от его матери, когда они вместе ходили в кино. Она прошептала ему на ухо слова, которые выдернули его из сна на два последующих часа: Ты ведь не оставишь меня, правда? Ты не оставишь меня одну?

До этого она была очень хороша в постели, настолько хороша, что он даже удивился. Она привела его сюда после ленча в тот день, когда они встретились, и то, что случилось, случилось совершенно естественно. Он помнил мгновенный приступ отвращения, когда он увидел, как обвисли ее груди и как выпирают ее голубые вены (это заставило его вспомнить о варикозных венах его матери), но он совсем забыл об этом, когда она обхватила его ногами с удивительной силой.

Когда он уже почти взобрался на вершину, она оттолкнула его и взяла пачку сигарет.

Какого черта? - спросил он удивленно, в то время как его вождь краснокожих негодующе раскачивался в воздухе.

Она улыбнулась:

- У тебя ведь одна рука не занята, а? У меня тоже.

Они гладили друг друга и курили, и она весело болтала обо всякой всячине.

А теперь, - сказала она, вынимая сигарету у него изо рта. Давай-ка посмотрим, сможешь ли ты закончить то, что начал. И если не сможешь, то очень может быть, что я разорву тебя на части.

Он закончил к их обоюдному удовлетворению, и они уснули. Он проснулся после четырех, думая о том, что произошло. Он много трахался за последние десять лет, но то, что случилось сегодня, не было траханьем. Это было гораздо лучше, хотя и имело несколько декадентский оттенок.

Ну, конечно, у нее было много любовников.

Эта мысль снова возбудила его и он заставил ее проснуться.

Так все и продолжалось до тех пор, пока они не нашли труп в парке. Но и раньше его кое-что обеспокоило. Две ночи назад он проснулся после двух и услышал, как она наливает в ванной стакан воды. Он подумал, что, наверное, она принимает еще одну снотворную таблетку. Скорее всего, она начала принимать их задолго до эпидемии супергриппа.

А потом эта манера ходить за ним по пятам по квартире. Даже когда он принимал душ или облегчался, она стояла за дверью и что-то говорила ему.

И вот теперь...

Что ж ему - нести ее на своем горбу? Господи, ну уж нет. А ведь раньше она казалась ему вполне выносливой. Так вот почему она так прицепилась к нему в парке. Нет правды в рекламе, - подумал он горько. Как теперь он будет заботиться о ней, если и с собой он не может управиться?

- Нет, - сказал он ей. - Я не сержусь. Просто... понимаешь, я ведь не твой начальник. Не хочешь есть, так и скажи.

- Так я ведь и сказала.

- Хрена лысого ты сказала! - отрезал он гневно.

Она опустила голову и стала смотреть себе на руки, и он понял, что она старается не разрыдаться, потому что ему это не понравится. На мгновение это разозлило его больше, чем все остальное, и он чуть не в полный голос заорал: Я тебе не отец родной и не муженек! Я не собираюсь о тебе заботиться! Господи Боже мой, ты ведь на тридцать лет меня старше! Потом он почувствовал знакомую волну презрения к себе и удивился этому.

- Прости меня, - сказал он. - Я бесчувственный ублюдок. ()

- Нет, это не так, - сказала она и шмыгнула носом. - Просто... все это как-то одновременно свалилось на меня. Это... этот человек вчера в парке... я подумала: ведь никто уже не поймает тех людей, которые так поступили с ним, и не посадят их в тюрьму. А они просто будут ходить по свету и делать это снова и снова. Как звери в джунглях. Ты понимаешь, Ларри?

- Да, - ответил он, все еще чувствуя раздражение, смешанное с совсем небольшой толикой презрения. Такова была ситуация, а иначе и быть не могло. Они ведь были посреди всего этого и видели все своими глазами. Умерла его мать, и он присутствовал при этом. Что она, хочет сказать, что у нее более чувствительная натура, чем у него? Все это притворство. Сплошное притворство.

- Попытайся не сердиться на меня, - сказала она. - Я исправлюсь.

Надеюсь на это. Очень надеюсь.

- Все в порядке, - сказал он и помог ей подняться на ноги. - Пошли, прямо сейчас. Что скажешь? Нам надо многое сделать. Ты готова к этому?

- Да, - сказала она, но выражение на лице у нее было такое же, как в тот момент, когда он предложил ей яичницу.

- Когда мы выберемся из города, тебе станет лучше.

- Ты думаешь?

- Конечно, - сказал Ларри искренне.

Спортивный магазин был заперт, но Ларри нашел железный прут и разбил витрину. Завывание сирены бессмысленно огласило улицу. Он выбрал большой рюкзак для себя и несколько меньший - для Риты. Она упаковала туда по две смены одежды на каждого - больше он не позволил. Нет смысла, - объяснил Ларри, - особенно нагружаться. Все можно найти и на другом берегу реки. Она покорно согласилась, и ее равнодушие вновь разозлило его.

После недолгих внутренних колебаний он также взял с собой двустволку тридцатого калибра. Пушка была очень красивой, а на ярлыке, который он сорвал с предохранителя и равнодушно бросил на пол, была проставлена цена в четыреста пятьдесят долларов.

- Ты уверен, что нам это нужно? - спросила она опасливо. Ее револьвер по-прежнему лежал у нее в сумочке.

- Не помешает, - сказал он и ничего не добавил к этому, хотя и подумал про себя о жалкой смерти человека из парка.

- Ах, - сказала она тихо, и по ее глазам он угадал, что она подумала о том же.

- Рюкзак не слишком тяжел?

9

Огл. 5 6 7 8 9 10 11 12 13



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.