Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Противостояние
Противостояние

3Стивен Кинг Она снова разрыдалась, но на этот раз он предоставил ее самой себе, а сам принялся раскуривать трубку.

- Ты расстроен? - спросила она.

- Я не знаю. У меня никогда раньше не было беременной дочери, и я толком еще не уверен в том, как это следует воспринимать. Это тот самый Джесс?

Она кивнула.

- Ты сказала ему?

Она снова кивнула.

- Ну и что он говорит?

- Он говорит, что женится на мне. Или заплатит за аборт.

- Женитьба или аборт, - сказал Питер Голдсмит и затянулся трубкой. -Малый не промах.

Она посмотрела на свои руки. Грязь забилась в небольшие морщинки на костяшках и под ногти. Руки леди выдают ее привычки, - услышала она внутри себя голос своей матери. Мне придется выйти из церковной общины. Беременная дочь. Руки леди...

Ее отец сказал:

- Я не хотел бы совать нос не в свое дело, но все-таки он... или ты... вы соблюдали какие-нибудь предосторожности?

- Я приняла противозачаточную таблетку, - сказала она. - Но она не подействовала.

- Ну тогда здесь нет ничьей вины, разве что ваша общая, - сказал он. - И я не могу обвинять тебя в чем-нибудь, Фрэнни. В шестьдесят четыре забываешь, что такое двадцать один. Так что оставим разговоры о вине.

Она почувствовала огромное облегчение. Ощущение было немножко похоже на обморок.

- Твоя мама найдет, что сказать тебе о вине, и я не остановлю ее, но я не буду с ней заодно. Ты понимаешь это?

Она кивнула. Ее отец больше уже не пытался возражать матери. Только не вслух. Все дело было в ее язвительности. Он однажды сказал Фрэнни, что когда ей перечат, то ситуация иногда выходит из-под контроля. А когда ситуация выходит из-под контроля, то она может сказать такое, что зарежет человека без ножа, а пожалеет она об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно залечивать рану. Фрэнни подумала, что, вероятно, много лет назад перед ее отцом стоял выбор: продолжать сопротивление, что неминуемо приведет к разводу, или сдаться. Он предпочел второе - но на своих собственных условиях.

Она спросила спокойно:

- Ты уверен, что в этой ситуации ты сможешь остаться в стороне, папочка?

- Ты просишь меня занять твою сторону?

- Я не знаю.

- Что ты собираешься со всем этим делать?

- С мамой?

- Нет. С собой, Фрэнни.

- Я не знаю.

- Выйдешь за него? Вдвоем можно жить на те деньги, что и в одиночку. Так говорят, во всяком случае.

- Не думаю, что смогу сделать это. Мне кажется, я разлюбила его, если вообще любила когда-нибудь.

- Ребенок? - Трубка его хорошо раскурилась, и в летнем воздухе разлился сладкий запах дыма. В саду сгустились тени и загудели сверчки.

- Нет, дело тут не в ребенке. Это случилось бы и так, и так. Джесс... - Она задумалась, пытаясь определить, что же все-таки не так в Джессе, что-то, на что сейчас она может не обратить внимания в этом порыве, к которому вынуждал ее будущий ребенок, порыве решать и действовать, стараясь выбраться из-под угрожающей тени ее матери, которая сейчас покупала перчатки на свадьбу лучшей подруги детства Фрэн. Что-то, что сейчас можно похоронить, но что тем не менее будет беспокойно ворочаться под землей шесть месяцев, шестнадцать месяцев или двадцать шесть лишь для того, чтобы в конце концов подняться из могилы и наброситься на них обоих. Жениться в спешке, раскаиваться всю жизнь. Одна из любимых пословиц ее матери.

- Он слабый, - сказала она. - Точнее я не могу объяснить.

- Ты не можешь доверить ему себя, Фрэнни?

- Да, - сказала она, думая о том, что ее отец ближе подобрался к тому, что она хотела выразить. Она не доверяла Джессу, который происходил из богатой семьи и носил синие рубашки. - Джесс хочет, как лучше. Он хочет поступить правильно, это действительно так, но... Два семестра назад мы пошли на вечер поэзии. Его устраивал человек по имени Тед Энслин. Зал был переполнен. Все слушали очень торжественно... очень внимательно... так, чтобы не пропустить ни одного слова. Ну а я... ну ты же меня знаешь...

Он успокаивающе обнял ее одной рукой и сказал:

- Фрэнни попала в рот смешинка.

- Да, так оно и было. Похоже, ты очень хорошо меня знаешь.

- Немного знаю, - сказал он.

- Она - смешинка, я хочу сказать - появилась неизвестно откуда. Я сама не хотела этого. Это никак не относилось к поэзии мистера Энслина, поэзия была в полном порядке. Дело было в том, как они смотрели на него.

Она посмотрела на отца, чтобы увидеть его реакцию. Он просто кивнул ей, чтобы она продолжала.

- Короче, мне пришлось убраться оттуда. Джесс просто взбесился. И я считаю, у него было право на это... с моей стороны это был такой детский поступок, такой детский способ восприятия, все это так... но со мной это часто бывает. Не всегда, конечно. Я могу серьезно заниматься делом...

- Да, ты можешь.

- Но иногда...

- Иногда смешинка залетает тебе в рот, а ты одна из тех, кто не может выплюнуть ее обратно, - сказал Питер.

- Наверное, я такая. Так или иначе, но Джесс не такой. И если мы поженимся... он раз за разом будет обнаруживать дома этого непрошеного гостя, которого я впустила. Не каждый день, но достаточно часто для того, чтобы он вышел из себя. Тогда я попытаюсь... и мне кажется...

- Мне кажется, это сделает тебя несчастной, - сказал Питер, крепче обняв ее.

- Да, это так, - сказала она.

- Тогда не позволяй своей матери себя переубедить.

Она закрыла глаза и почувствовала еще большее облегчение, чем в прошлый раз. Он понял. Каким-то чудом.

- Как бы ты отнесся к тому, чтобы я сделала аборт? - спросила она после паузы.

- У меня такое впечатление, что именно этот вариант ты и хочешь обсудить.

Она посмотрела на него удивленно.

- Может быть, ты и прав, - сказала она медленно.

- Слушай, - сказал он и впал в парадоксальное молчание. Но она слушала и слышала воробьев, сверчков, гудение самолета высоко в небе, чей-то призыв к Джеки, чтобы он немедленно шел домой, шум косилки, машину, несущуюся по шоссе № 1.

Она как раз хотела спросить, все ли с ним в порядке, когда он взял ее за руку и заговорил.

- Фрэнни, тебе, конечно, нужен бы отец помоложе, но тут я ничем не могу помочь. Я женился только в пятьдесят шестом.

Он задумчиво посмотрел на нее в свете сумерек.

- Карла была не такой в те дни. Она была... черт возьми, она была молода. Она не менялась до тех пор, пока не умер твой брат Фредди. До того момента она была молодой. После того, как Фредди умер, внутри у нее все застыло. И... ты не должна думать, что я хочу сказать о твоей матери что-нибудь плохое, Фрэнни, даже если со стороны это выглядит отчасти и так. Но мне кажется, что Карла... окаменела... после того, как умер Фредди. Она покрыла свои взгляды на мир тройным слоем лака и одним слоем быстро застывающего цемента и объявила, что это хорошо. А сейчас она похожа на смотрителя в музее, и если она видит, как кто-то трогает выставленные там экспонаты-идеи, то взирает на это крайне неодобрительно. Но она не всегда была такой. Тебе придется поверить мне на слово, но это действительно так.

- А какой она была, папочка?

- Ну... - Он рассеянно оглядел сад. - Она была во многом такая же, как ты, Фрэнни. В ней была смешинка. Мы часто ездили в Бостон поболеть за "Ред Сокс" и выпить пива. - Мама... пила пиво? - Ну да, пила. А потом оставшуюся часть игры проводила в женском туалете и выходила оттуда, проклиная меня за то, что по моей вине она пропустила самую интересную часть матча, хотя на самом-то деле это она постоянно упрашивала меня сходить в буфет за пивом.

Фрэнни попыталась представить себе свою мать с кружкой пива в руке, когда она смотрит на отца и смеется, как девчонка на свидании. Но у нее ничего не получилось.

- Она никогда не скандалила, - сказал он смущенно. - Мы с ней ходили к доктору, чтобы выяснить, кто из нас не в порядке. Доктор сказал, что никаких отклонений нет. Потом, в шестидесятом, появился на свет твой брат Фред. Она любила этого мальчишку до смерти, Фрэн. Фред - так ведь звали ее отца, ты знаешь. У нее был выкидыш в шестьдесят пятом, и мы оба решили, что с детьми покончено. Потом ты появилась на свет в шестьдесят девятом, на месяц раньше, чем нужно, но, в общем, все было в порядке. И я полюбил тебя до смерти. У каждого из нас было по ребенку, но она своего потеряла. Он замолчал, погрузившись в размышления. Фред умер в 1973 году. Ему было тринадцать, Фрэнни - четыре. Человек, сбивший Фреда, был пьян. За ним был долгий список дорожных нарушений. Фред прожил семь дней.

- Я думаю, что аборт - слишком мягкое словечко для этой операции, -сказал Питер Голдсмит. Он медленно выговаривал каждое слово, словно оно причиняло ему боль. - Я думаю, что это - детоубийство, простое и откровенное. Прости, что я говорю так, что я так... несгибаем, упрям... Я же говорил тебе, что я уже стар.

- Ты совсем не стар, папочка, - пробормотала она.

- Нет, я стар, я стар! - сказал он резко. Вид его неожиданно стал совсем убитым. - Я старик, который пытается дать совет молодой дочери, и это как если бы обезьяна пыталась научить медведя, как вести себя за столом. Пьяный водитель убил моего сына семнадцать лет назад, и моя жена так от этого никогда и не оправилась. Я всегда рассматриваю вопрос аборта, думая о Фреде. И я не могу смотреть на это с другой точки зрения, точно так же, как ты не могла избавиться от смешинки на поэтическом вечере, Фрэнни. Я просто вижу перед собой Фреда. Он был весь исковеркан внутри. У него не было никакого шанса. Жизнь дешево стоит, а аборт делает ее еще дешевле. То, что мы делаем, и то, что мы думаем... эти вещи так часто основываются на произвольных суждениях. Я просто не могу перешагнуть через себя. У меня словно кирпич застрял в глотке. В истоке любой справедливой логики лежит что-то иррациональное. Вера. Что-то я совсем запутался, да?

- Я не хочу делать аборт, - сказала она спокойно. - По своим собственным причинам.

- Что это за причины?

- Ребенок - это часть меня, - сказала она, слегка подняв подбородок. - Ты откажешься от него, Фрэнни?

- Я не знаю.

- Но ты хочешь этого?

- Нет, я хочу оставить его с собой.

Он молчал. Ей показалось, что она чувствует его неодобрение.

- Ты думаешь о моем образовании, так? - спросила она.

- Нет, - сказал он, поднимаясь. Он потер руками поясницу и скорчил довольную гримасу, когда затрещал его позвоночник. - Я думаю о том, что мы с тобой уже достаточно поговорили. И что пока тебе не стоит принимать окончательное решение.

- Мама вернулась, - сказала она.

Он повернулся, чтобы проследить ее взгляд. Машина завернула на подъездную дорожку, хромированные поверхности засверкали в свете заходящего солнца. Карла заметила их, посигналила и весело махнула рукой. - Я должна сказать ей.

- Да, но подожди денек-другой, Фрэнни.

- Ладно.

Она помогла ему собрать садовые инструменты, и они вместе направились к машине.

Глава 7

В мягком свете, который озаряет землю сразу же после захода солнца, но до настоящей темноты, и который киношники называют "режимом". Вик Палфри на короткое время вернулся в сознание.

"Я умираю", - подумал он, и слова странно залязгали у него в мозгу, убеждая его в том, что он произнес их в слух, хотя на самом деле это было не так.

Вокруг его шеи был повязан нагрудник, покрытый сгустками слизи. Голова его болела. Странные мысли плясали у него в мозгу. Он знал, что был в бреду... и скоро вернется в прежнее состояние. Он был болен, и выздоровления не предвиделось: это была лишь краткая передышка.

Он поднес руку ко лбу и отдернул ее, как от печки. Весь раскаленный, и к тому же напичкан трубками. Две чистеньких пластиковых трубочки выходили из ноздрей. Еще одна змеилась из-под больничной простыни к бутыли на полу, и он мог точно сказать, к чему присоединен другой ее конец. Две капельницы были закреплены в штативе, их трубки соединялись в одну, а та в свою очередь впивалась в его руку чуть пониже локтя.

На мой взгляд, этого вполне достаточно, - подумал он. Но на нем были и провода. Они были укреплены у - него на черепе, на груди, на левой руке. Один из них, похоже, забрался к нему в пупок. И ко всему прочему он был абсолютно уверен, что какая-то штука сжимает его задницу. Что бы это могло быть? Радар для определения дерьма?

- Эй!

Он собирался издать громкий, негодующий вопль. Но изо рта у него вырвался еле слышный шепот смертельно больного человека.

"Мама, Джордж завел лошадь в стойло?"

Опять начинается бред. Иррациональная мысль, пронесшаяся сквозь сознание как метеор. Долго ему не продержаться. Эта штука убьет его. Мысль о том, что он умрет, бормоча всякую чушь, как выживший из ума старик, наполнило его ужасом.

"Джордж уехал на свидание с Нормой Уиллис. Ты заведешь лошадь сам. Вик, и повесишь ей торбу. Будь хорошим мальчиком."

"Это не моя работа."

"Виктор, ты ведь любишь свою мать."

"Люблю. Но это не значит..."

"Ты должен любить свою маму. У мамы грипп.

Нет, мама, у тебя не грипп. У тебя туберкулез, и он убьет тебя. В девятнадцать сорок семь. А Джордж умрет ровно через шесть дней после того, как попадет в Корею. Этого времени как раз хватит на одно письмо, а потом - бах-бах-бах."

"Вик, ты поможешь мне и заведешь эту лошадь сейчас, и это мое последнее слово."

- Это у меня грипп, а не у нее, - прошептал он, вновь выныривая на поверхность.

Он смотрел на дверь и думал о том, что даже для госпиталя она выглядит чертовски забавно. У нее были закругленные углы, по краям которых шли заклепки, а нижний косяк поднимался над кафельным полом дюймов на шесть.

Даже такой плотник, как Вик Палфри мог бы

(дай мне комиксы, Вик, ты уже насмотрелся вдоволь) (мама, он отнял у меня комиксы! Отдай назад! Отдааай, говорю тебе)

соорудить дверь и получше. Да она ведь

(стальная)

Мысль вонзилась ему гвоздем в мозг, и он попытался приподняться, чтобы разглядеть дверь получше. Ну да, так и есть. Именно так и есть. Стальная дверь. Зачем это в госпитале нужна стальная дверь? Почему его здесь заперли? Что случилось? Действительно ли он смертельно болен? Не пора ли ему подумать о том, как он предстанет перед Господом? Господи, что случилось? Он безуспешно попытался проникнуть сквозь серый туман, но лишь голоса доносились до него, очень далеко, голоса, обладателей которых он не мог вспомнить.

"А я вам говорю, что... им просто надо сказать... на хрен эту инфляцию-мудацию..."

"Лучше отключить колонки, Хэп."

(Хэп? Билл Хэпском? Кто это такой? Я знаю это имя)

"твою мать..."

"абсолютно мертвы..."

"Дай мне руку, и я вытащу тебя отсюда..."

"Дай мне комиксы, Вик, ты уже..."

В комнате Вика зажегся свет. При свете он увидел два ряда лиц, напряженно наблюдавших за ним сквозь двойное стекло, и вскрикнул, сперва подумав, что это те самые люди, которые ведут разговоры у него в мозгу. Один из них, в белом докторском халате, делал энергичные знаки кому-то, кто оставался за пределами поля зрения Вика, но Вик уже преодолел свой страх. Он был слишком слаб, чтобы долго оставаться испуганным. Но внезапное потрясение расчистило часть завалов в его мозгу, и он понял, где находится. Атланта. Атланта, штат Джорджия. Они приехали и забрали его -его и Хэпа, и Норма, и жену Норма, и детей Норма. Они забрали Хэнка Кармайкла. Стью Редмана. И одному Богу известно, сколько еще людей они увезли с собой. Вик был напуган и негодовал. Конечно, у него обычный насморк, конечно, он чихает, но уж наверняка у него нет холеры или какой-нибудь другой заразы, которая была у бедняги Кэмпиона и его семьи. Он вспомнил, как Норм Брюетт споткнулся, поднимаясь на самолет, и ему пришлось оказать помощь. Жена его была напугана и плакала, и маленький Бобби Брюетт тоже плакал - плакал и кашлял. Скрежещущий, крупозный кашель. Самолет поджидал их на небольшой взлетной полосе за пределами Брейнтри, но чтобы выбраться из Арнетта, им пришлось проехать дорожный пост на шоссе № 93, и люди там натягивали колючую проволоку... натягивали колючую проволоку прямо в пустыне...

Красная лампочка вспыхнула над странной дверью. Раздался шипящий звук, а потом словно заработал насос. Когда все смолкло, дверь открылась. Вошедший человек был одет в огромный белый скафандр с прозрачным окошком для лица. На спине у него были баллоны с кислородом, и когда он заговорил, то его голос оказался металлическим, лишенным всех человеческих интонаций. Этот голос был похож на тот, что раздается из видеоигр, что-нибудь типа "Попытайся снова. Космический Курсант", когда ты использовал свою последнюю попытку.

Голос проскрежетал:

- Как вы себя чувствуете, мистер Палфри?

Но Вик не смог ничего ответить. Вик погрузился обратно в свои зеленые бездны. За прозрачным окошечком белого костюма он видел свою мать. Мамочка была одета в белом, когда папочка отвез его и Джорджа в санаторий на последнее свидание с ней. Ей пришлось поехать в санаторий, чтобы никто из них не мог заразиться от нее. Туберкулез заразен. От него можно умереть. Он разговаривал с мамой... сказал, что будет послушным и заведет лошадь в стойло... сказал, что Джордж отнял комиксы.... спросил, не лучше ли ей... спросил, скоро ли она сможет приехать домой... и человек в белом костюме сделал ему укол, и он еще глубже погрузился в бездну, а слова его стали бессвязными. Человек в белом костюме оглянулся на лица за стеклом и покачал головой.

Подбородком он включил переговорное устройство и произнес:

- Если это не подействует, к полночи его не будет в живых.

Для Вика Палфри "режим" закончился.

- Просто закатайте рукав, мистер Редман, - сказала ему хорошенькая темноволосая медсестра. - Это не займет и минуты. - Она держала в руках браслет для измерения кровяного давления. Руки были в перчатках. За пластиковой маской лицо ее улыбалось, словно у них был какой-то общий секрет.

- Нет, - сказал Стью.

Улыбка частично сошла с ее лица.

- Нам надо только измерить давление. Это не займет и минуты.

- Нет.

- Распоряжение доктора, - сказала она, переходя на деловой тон. -Прошу.

- Если это распоряжение доктора, то дайте мне поговорить с ним.

- Боюсь, что сейчас он занят. Если б вы только...

- Я подожду, - сказал Стью ровно.

- Это просто моя работа. Вы ведь не хотите, чтобы у меня были неприятности, не правда ли? - Она снова улыбнулась. - Если б вы только позволили мне...

- Не позволю, - сказал Стью. - Идите и скажите им. Пусть они пришлют кого-нибудь.

С обеспокоенным видом сестра подошла к стальной двери и повернула в замочной скважине ключ квадратной формы. Когда дверь снова закрылась, он встал и подошел к окну - но на улице было уже совсем темно. Он был не против того, чтобы его подвергли обследованию. Но он был против того, что его держат в страхе и неведении. Он не чувствовал себя больным, по крайней мере пока, но он был очень напуган. ( )

Они ожидали, что он станет расспрашивать их раньше - он прочитал это у них в глазах. Они умеют скрывать от тебя правду, когда ты в больнице. Четыре года назад его жена умерла от рака в возрасте двадцати семи лет. Он зародился у нее в матке, а потом распространился с быстротой молнии по всему организму. Стью видел, как они обходили ее вопросы, либо меняя тему, либо пускаясь в долгие, пересыпанные терминами объяснения. Поэтому он и не спрашивал ни о чем, отмечая про себя, как это их беспокоит. А сейчас настало время спросить и время получить ответы. Выраженные в односложных словах.

Некоторые пробелы он мог заполнить самостоятельно. У Кэмпиона с женой и ребенком была какая-то чертовски опасная болезнь. Начиналась она как обычный грипп или летняя простуда, но дальше дело шло все хуже и хуже до тех пор, пока, по всей видимости, ты не захлебывался в собственных соплях или тебя не испепеляла лихорадка. Болезнь была чрезвычайно заразной.

Он терпеливо сидел на стуле рядом с больничной койкой и ждал, пока сестра приведет кого-нибудь. Но скорее всего никто не придет. Может быть, к утру они наконец-то пришлют к нему кого-нибудь, кто сможет сообщить ему то, что он должен знать. Он может подождать. Терпение всегда было сильной чертой Стюарта Редмана.

Красная лампочка вспыхнула над дверью. Когда компрессор или насос (или что там у них за штука?) наконец прекратил работать, внутрь шагнул человек в белом скафандре. Доктор Деннинджер. Он был молод. У него были темные волосы, кожа оливкового цвета, резкие черты лица и бледные губы.

- Патти Греер говорит, что вы доставляете ей много хлопот, -донеслось из динамика на груди у Деннинджера. - Она очень расстроена.

- Не из за чего ей расстраиваться, - сказал Стью непринужденно. Трудно было сделать так, чтобы голос звучал непринужденно, но он чувствовал, что очень важно скрыть свой страх от этого человека.

- Я хотел бы получить кое-какие ответы, - сказал Стью.

- Извините, но...

- Если вы хотите, чтобы я с вами сотрудничал, ответьте мне на мои вопросы.

- Со временем вам...

- Я могу причинить вам много неприятностей. ()

- Мы знаем это, - сердито произнес Деннинджер. - У меня просто нет возможности сообщить вам что-либо, мистер Редман. Я и сам знаю очень мало. - Думаю, вы брали на анализ мою кровь. Все эти иголки...

- Это так, - осторожно сказал Деннинджер.

- Для чего?

- Повторяю, мистер Редман, я не могу сказать вам то, чего сам не знаю. - Вновь в его голосе появились сварливые нотки, и Стью склонен был ему поверить. В этой работе его использовали просто как хорошего специалиста, и все это, похоже, ему не слишком-то нравилось.

- Мой город сейчас в карантине.

- Об этом мне также ничего не известно. - Но Деннинджер отвел свой взгляд в сторону, и Стью подумал, что на этот раз он лжет.

- Почему об этом до сих пор ничего не передали? Он указал на привинченный к стене телевизор.

- Прошу прощения?

- Когда блокируют выезды из города и натягивают вокруг колючую проволоку, то это из ряда новостей, - сказал Стью.

- Мистер Редман, если б вы только позволили Патти смерить вам давление...

- Нет. Если вам что-нибудь от меня понадобится, то вам лучше послать ко мне двух здоровых мужиков. Но сколько бы вы их не послали, изо всех сил постараюсь проделать несколько дырок в ваших защитных костюмах. Они не выглядят слишком уж прочными, вы об этом знаете?

Он шутливо протянул руку к костюму Деннинджера. Тот отскочил, чуть не упав.

- Думаю, вы можете подсыпать мне что-нибудь в еду, чтобы я отрубился, но ведь это скажется на результатах анализов, разве нет?

- Мистер Редман, вы ведете себя неблагоразумно! - Деннинджер старался держаться на приличном удалении. - Ваше нежелание сотрудничать с нами может причинить всей стране много вреда. Вы понимаете меня?

- Нет, - сказал Стью. - В настоящий момент похоже на то, что моя страна причиняет мне много вреда. Меня заперли в больничной палате в Джорджии в компании с кретином-доктором, который не может отличить дерьмо от шоколада. Уноси отсюда свою грязную задницу и пришли мне сюда кого-нибудь, кто поговорит со мной, или пришли сюда дюжих молодцов, которые смогут силой добиться того, что вам нужно. Но

я буду сопротивляться, это уж точно.

Когда Деннинджер ушел, он продолжал неподвижно сидеть на стуле. Страх внутри него разрастался. Два дня он ждал, что начнет чихать, кашлять и отхаркивать желтую слизь. Он думал и о других - о людях, которых он знал всю свою жизнь. Он думал о том, чувствует ли кто-нибудь из них себя так же плохо, как Кэмпион. Он вспоминал мертвую женщину с ребенком в старом "Шевроле". У женщины было лицо Лилы Брюетт, а у ребенка - Черил Ходжес, какими он запомнил их во время перелета в Атланту.

Он чувствовал, как страх извивается и ворочается под его бесстрастным лицом. Иногда он был огромным и паническим, сокрушающим все на своем пути, как слон. Иногда он был маленьким и гложущим, с острыми зубками, как крыса.

Только через сорок часов к нему прислали человека, согласного отвечать на вопросы.

Глава 8

Они напали на него через некоторое время после наступления сумерек, когда он шел по обочине шоссе № 27. Через одну-две мили он собирался повернуть на запад по № 63. Возможно, чувства его были несколько притуплены двумя порциями пива, но он сразу понял, что дело пахнет керосином. Он как раз вышел на шоссе, вспоминая о четырех или пяти здоровяках в дальнем конце бара, когда они оставили свое укрытие и бросились за ним.

Ник дрался изо всех сил, украсив одного из нападавших фингалом, а другому сломав нос. В один из счастливых моментов ему даже показалось, что он сможет победить. То обстоятельство, что он дрался, не издавая ни звука, слегка их встревожило. Они дрались вяло, может быть, потому, что раньше такие победы давались им без труда, и они не ожидали серьезного сопротивления от тощего сосунка с рюкзаком.

Потом один из них сумел ударить его в подбородок, рассекая нижнюю губу чем-то вроде университетского перстня, и теплый вкус крови наполнил его рот. Он оступился, и кто-то схватил его за руки. Он как раз успел освободить одну из них, когда кулак, словно покинувшая свою орбиту луна, врезался ему в лицо. Прежде чем кулак закрыл его правый глаз, он успел заметить все то же кольцо, тускло мерцающее в свете звезд. Из глаз у него посыпались искры, и сознание стало медленно растворяться, уплывая в неизвестном направлении. Испугавшись, он стал драться еще отчаяннее. Человек с кольцом вновь оказался напротив него, и Ник ударил его в живот. У Перстня захватило дух, и он согнулся пополам.

- Держите его, - сказал Перстень, с трудом поднимаясь на ноги. - Держите его за волосы.

Кто-то запустил обе руки в жесткие черные волосы Ника.

- Почему он не орет? - спросил один из них с беспокойной заинтересованностью. - Почему он не орет, Рэй?

- Я же сказал не называть имен, - сказал Перстень. - Мне плевать, почему он не орет. Сейчас я его отхерачу. Сосунок ударил меня. Он за это поплатится.

Кулак понесся на него. Ник отдернул голову в сторону, и кольцо оставило борозду у него на щеке.

- Я же говорю, держите его, - сказал Рэй. - С кем я имею дело? С компанией шлюх?

Кулак опустился. Нос Ника превратился в лопнувший помидор. Кулак опустился снова. Два передних зуба искрошились, приняв на себя таран школьного перстня.

- Рэй, кончай! Ты что, хочешь его убить?

- Держите его. Сосунок ударил меня. Сейчас я его отхерачу.

На шоссе показались огни приближающейся машины.

- О, Господи!

- Швыряй его, швыряй!

Это был голос Рэя, но самого Рэя перед ним не было. Ник был смутно благодарен за это судьбе, но большая часть сохранившегося у него сознания была занята агонией у него во рту. Он ощущал на языке осколки своих зубов. Чьи-то руки тянули его на середину дороги. Приближающиеся фары осветили его, как актера на сцене. Завизжали тормоза. Он тупо ждал удара. Во всяком случае, это положило бы конец боли во рту.

Он смотрел на шину, остановившуюся меньше чем в футе от его лица. Он видел застрявший в покрышке белый камешек.

- Кусок кварца, - подумал он отрывочно и потерял сознание.

Когда Ник пришел в себя, он обнаружил, что лежит на койке. Койка была жесткой, но за последние три года ему приходилось испробовать и похуже. С огромным усилием ему удалось открыть глаза.

Над ним был серый потрескавшийся цементный потолок. Под потолком шли зигзаги труб, обернутых теплоизоляционным материалом. Его поле зрения пересекала цепь. Он слегка приподнял голову, которую тут же пронзила чудовищная молния боли, и увидел другую цепь, которой койка крепилась к стене.

Он повернул голову налево (еще один приступ боли, но на этот раз не такой убийственный) и увидел шероховатую бетонную стену. Она была густо исписана разными надписями. Там были изображения фаллосов, огромных грудей, грубо нарисованных влагалищ. Ник понял, где он находится. Он был в тюремной камере.

Он осторожно приподнялся на локтях, а потом присел. Переждав новый приступ боли, Ник дотащился до решетчатой двери и выглянул в коридор. На стене выросла чья-то тень, а затем массивный человек в шортах цвета хаки появился в конце коридора. Подойдя к камере Ника, он остановился и молча смотрел на него почти целую минуту. Потом он сказал:

- Когда я был мальчишкой, мы выследили в горах пуму и застрелили ее. На обратном пути в город мы протащили ее двадцать миль по грязи. То, что осталось от зверя, когда мы пришли домой, было самым печальным зрелищем, которое я когда-либо видел в своей жизни. Ты занимаешь второе место после пумы, паренек.

Ник подумал про себя, что это похоже на хорошо подготовленный и заученный монолог, приберегаемый специально для заезжих посетителей тюремных камер.

- Как тебя зовут?

Ник указал пальцем на свои распухшие и разодранные губы и покачал головой.

- Ты что, не можешь говорить?

Ник сделал жест, словно он пишет в воздухе невидимой ручкой.

- Тебе нужен карандаш?

Ник кивнул.

- Если ты немой, то почему у тебя нет специальных карточек?

Ник пожал плечами. Он вывернул свои пустые карманы. Потом сжал кулаки, поднес их к вискам, закатил глаза и прислонился к прутьям решетки. Потом он указал на пустые карманы.

- Тебя ограбили.

Ник кивнул.

Человек в хаки повернулся и отправился с свой кабинет. Через мгновение он вернулся с тупым карандашом и блокнотом. Все это он просунул Нику между прутьями решетки. На каждом листке блокнота вверху было написано: "Канцелярия шерифа Джона Бейкера".

Ник указал карандашом на имя и вопросительно поднял брови.

- Да, это я. А ты кто?

"Ник Андрос", - написал Ник и просунул руку сквозь прутья решетки.

Бейкер покачал головой.

- Я не буду с тобой здороваться за руку. Ты и глухой к тому же? Что случилось с тобой этим вечером? Доктор Сомс с женой чуть не переехали тебя, как полено.

"Избит и ограблен. Рядом с баром Зака".

- В этом притоне такому пареньку, как ты, делать нечего. Тебе и пить-то еще рано.

Ник возмущенно потряс головой. "Мне двадцать два, - написал он. - И я имею право выпить пару кружек пива, не рискуя при этом быть избитым и ограбленным, не так ли?.."

- А что ты вообще делаешь в этих местах, паренек?

Ник вырвал первую страничку блокнота, смял ее в комок и бросил на пол. Прежде чем он успел начать писать ответ, рука молнией метнулась сквозь прутья и железной хваткой сжала его плечо.

- Эти камеры убирает моя жена, - сказал Бейкер, - и тебе нет никакой необходимости здесь сорить. Пойди и выброси в парашу.

Ник наклонился, поморщившись от боли в спине, и поднял бумажный шарик с пола. Он выбросил его в туалет, а затем вопросительно посмотрел на Бейкера. Бейкер кивнул.

Бейкер подумал, что это, наверное, чертовски трудный трюк - научить глухонемого ребенка читать и писать. Здесь в Шойо, штат Арканзас, были и нормальные парни, которые так и не научились этому, и большинство из них обычно проводило время у Зака.

Ник кончил писать и протянул блокнот Бейкеру.

"Я путешествую, но я не бродяга. Весь день работал на человека по имени Ричард Эллертон, в шести милях к западу отсюда. Вычистил хлев и таскал сено на сеновал. На прошлой неделе я был в Уаттсе, Оклахома, ставил забор. Те, кто избил меня, забрали весь мой недельный заработок."

- Ты уверен, что работал на Ричарда Эллертона? Я ведь могу и проверить.

Ник кивнул.

- Ты видел его собаку?

Ник кивнул.

- Какой она породы?

Ник протянул руку за блокнотом.

"Большой доберман", - написал он.

Бейкер кивнул, повернулся и пошел обратно в кабинет. Ник обеспокоено смотрел ему вслед, стоя у двери. Через мгновение Бейкер вернулся с большой связкой ключей, отпер камеру и отодвинул в сторону решетку.

- Пошли в кабинет, - сказал Бейкер. - Не хочешь позавтракать?

Ник покачал головой, а затем показал жестами, как наливает и пьет.

- Кофе? Понял. Сливки, сахар?

Ник покачал головой.

- Прими все это как настоящий мужчина, - Бейкер засмеялся. - Пошли. Бейкер шел по коридору, но хотя он продолжал говорить, Ник не мог разобрать его слов, так как не видел губ.

- Я не против хорошей компании. У меня бессонница. Редкую ночь я сплю больше трех-четырех часов. Жена хочет, чтобы я съездил к медицинскому светилу в Пайн Блаффе. Если не пройдет, я так и сделаю. Сам видишь - время пять часов утра, еще даже не рассвело, а я уже сижу, ем яйца из столовки для водителей грузовиков.

На последней фразе он обернулся, и Ник успел уловить:

- ...столовки для водителей грузовиков. - В знак непонимания он поднял брови и пожал плечами.

- Не имеет значения, - сказал Бейкер. - Во всяком случае, не для такого молодого парня, как ты.

В кабинете шериф налил ему чашку кофе из огромного термоса. Тарелка с недоеденным завтраком стояла на столе, и он пододвинул ее к себе. Ник глотнул кофе. Кофе обжог ему рот, но был вкусным.

- Я не собираюсь задерживать тебя, - сказал Бейкер. - Но вот что я тебе скажу. Если ты согласен ненадолго остаться, то мы с тобой попробуем поймать тех парней. Ну как, согласен?

Ник кивнул и написал: "Думаете, смогу я получить свои деньги обратно?" ()

- Ни малейшего шанса, - равнодушно сказал Бейкер. - Я ведь обычный провинциальный шериф, паренек. Для таких штучек тебе понадобился бы Орал Робертс.

Ник кивнул и пожал плечами.

- Сколько их было?

Ник показал четыре пальца, потом пожал плечами и показал пять.

- Ты думаешь, что сможешь опознать кого-нибудь из них?

Ник показал один палец и написал: "Большой, светлые волосы. Как вы, может, чуть-чуть потяжелее. Серая рубашка и брюки. Большой перстень на третьем пальце правой руки. Красный камень. Им-то он и порезал меня."

Пока Бейкер читал все это, лицо его менялось. Сначала на нем появилось выражение озабоченности, потом гнева. Ник, думая, что гнев направлен против него, снова испугался.

- Господи Боже мой, - сказал Бейкер. - Все совпадает. Ты уверен?

Ник неохотно кивнул.

- Заметил еще какие-нибудь приметы?

Ник задумался, а потом написал: "Небольшой шрам. У него на лбу."

Бейкер взглянул на надпись.

- Это Рэй Бут, - сказал он. - Мой шурин. Спасибо тебе, малыш. Еще только пять часов утра, а день уже безнадежно испорчен.

Глаза Ника открылись чуть-чуть пошире, и он сделал осторожный жест соболезнования.

- Да ладно, чего уж там, - сказал Бейкер, обращаясь скорее к самому себе, чем к Нику. - Он дрянной человек. Джени знает об этом. Он столько раз бил ее, когда они были еще детьми. Но они все-таки брат и сестра, так что мне придется рассориться со своей благоверной на этой неделе.

Ник посмотрел себе под ноги в смущении. Бейкер потряс его за плечо, чтобы он следил за губами.

- Возможно, ничего у нас и не получится. Рэй со своей оравой просто поручатся друг за друга. Твое слово против их. Ты достал кого-нибудь? "Двинул Рэю поддых, - написал Ник. - Другому двинул в нос. Похоже, сломал."

- Рэй обычно шатается с Винсом Хоганом, Билли Уорнером и Майком Чайлдресом, - сказал Бейкер. - Я могу заняться одним Винсом и расколоть его. У него хребет как у медузы. А если я расколю его, то смогу добраться до Майка и Билли. Рэй получил этот перстень в студенческой организации Лос-Анджелесского университета. Вылетел со второго курса. - Он выдержал паузу, барабаня пальцами по краю тарелки. - Мы можем дать этому делу ход, паренек, если ты хочешь. Но заранее тебя предупреждаю: мы можем их упустить. Они злы и трусливы, как собаки, но они местные, а ты - всего лишь глухонемой бродяга. И если они отвертятся, то тебе несдобровать. "Давай попробуем", - написал Ник.

Бейкер со вздохом кивнул.

- О'кей. Винс Хоган работает на лесопилке. Мы съездим туда часов в девять. Может, нам и удастся запугать его так, что он расколется.

Ник кивнул.

- Как твой рот? Док Сомс оставил какие-то таблетки. Он сказал, что наверное, будет очень больно.

Ник уныло кивнул.

- Сейчас достану. Это... - Он прервался, и в своем бесшумном мире Ник увидел. Как шериф несколько раз чихнул в платок. - Только этого не хватало. Похоже, я сильно простудился. Господи Иисусе, ну разве жизнь не прекрасна и удивительна? Добро пожаловать в Арканзас, паренек.

Глава 9

Ларри проснулся с ощущением, что маленький дракончик использовал его рот вместо ночного горшка, и что он находился там, где ему не следует быть.

Кровать была одноместной, но на ней лежали две подушки. Он ощутил запах поджаривавшегося бекона. Прошлая ночь постепенно всплывала у него в памяти. Он был в квартире на втором этаже в доме по авеню Тремонт, и его мать весьма заинтересуется тем, где он провел ночь. Позвонил ли он ей, предупредил ли ее?

Девушку звали Мария, и она сказала, что работает... кем? Специалистом по оральной гигиене, так что ли? Ларри не знал, что много ли она смыслит в гигиене, но по оральной части она проявила себя неплохо. Когда она узнала, что это тот самый Ларри Андервуд, она слегка сдвинулась. Разве не искали они вчера открытый магазин пластинок, чтобы купить сингл "Крошка, поймешь ли ты своего парня?"

Он попытался восстановить в памяти весь вчерашний день, начиная с невинной завязки и кончая неистовым финалом.

"Янки" в городе не было, это он помнил. Его мать ушла на работу, оставив ему на столе в кухне расписание игр "Янки" вместе с запиской: "Ларри. Как видишь, "Янки" не вернутся в город до первого июля. Четвертого они играют двойную игру. Если этот день у тебя ничем не занят, то почему бы тебе не сводить свою маму на стадион? Я куплю сосиски и пиво. Яйца и колбаса в холодильнике. Береги себя, малыш". У записки был характерный для Элис Андервуд постскриптум: "Большинство ребят, с которыми ты дружил, разъехались, и скатертью дорожка этой банде. Но мне кажется, что Бадди Маркс работает в типографии на Стрикер Авеню".

Одно воспоминание об этой записке заставило его поморщиться. Перед его именем не стояло слово "дорогой". Перед ее подписью не было слов "с любовью". Она не верила в громкие слова. То, во что она верила, лежало в холодильнике. Пока он отсыпался после своего путешествия через всю Америку, она успела сходить в магазин и купить все то, что он любил. Ее память была настолько безупречна, что это пугало. Ветчина в банке. Два фунта настоящего масла - как это она интересно может позволять себе такие вещи на свою зарплату? Две упаковки кока-колы. Колбаски Дели. Ростбиф, замоченный в соусе, состав которого Элис отказывалась назвать даже своему сыну. Галлон мороженого "Персиковый Восторг Баскина-Роббинса" в морозилке. И вдобавок, сырный пирог Сары Ли. Тот, что с земляникой наверху. Подчиняясь внезапному импульсу, он прошел в ванную. Новая зубная щетка "Пепсодент", висящая на том же самом месте, что и в детстве. Пачка лезвий. Крем для бритья "Барбазол". Даже одеколон "Олд Спайс". Не Бог весть что, - сказала бы она, - но пахнет неплохо для своей цены. Ларри почти слышал, как она произносит эти слова.

Специалист по оральной гигиене в розовых нейлоновых трусах - больше на ней ничего не было - вошла в комнату.

- Привет, Ларри, - сказала она. Она была низкого роста, симпатичная, с крепкой грудью.

- Привет, - ответил он и встал с постели.

- У меня есть халат для тебя, если хочешь. На завтрак у нас копченая рыба и бекон.

Копченая рыба и бекон? Его желудок съежился и стал выворачиваться наизнанку.

- Нет, радость, мне надо бежать. Мне надо повидать одного человека.

- Эй, но ты не можешь так вот просто удрать от меня?

- Послушай, это очень важно.

- Что значит, важно? - В кулаке у нее была зажата покрытая жиром металлическая лопаточка, похожая на стальной цветок.

- Послушай, человек, с которым мне надо увидеться, - это моя мама. Я приехал в город всего лишь два дня назад, а вчера вечером не позвонил ей... или позвонил? - добавил он с надеждой.

- Ты никому не звонил, - сказала она угрюмо. - Держу пари, что ты не тот Ларри Андервуд.

- Можешь верить во что хочешь. Мне надо бежать.

- Ах ты, сукин сын! - вспыхнула она. - А что мне делать со всей этой дурацкой едой?

- Может, выбросить в окно? - предложил он.

Она швырнула в него лопаточкой. В любой другой день его жизни лопаточка пролетела бы мимо. В сущности, один из основополагающих законов физики состоит в том, что лопаточка, брошенная рукой разъяренного специалиста по оральной гигиене, не может попасть в цель. Но случилось исключение, которое, как известно, только подтверждает правило. Лопаточка Ларри прямо в лоб. Потом он заметил, как две капли крови упали на коврик, когда он наклонился поднять ее.

Он сделал два шага по направлению к ней.

- Тебя надо бы отшлепать этой штукой! - заорал он на нее.

- Ну, конечно, - сказала она, съежившись от страха и начиная плакать. - Почему бы и нет? Ты звезда. Трахнул и убежал. Я думала, ты симпатичный парень. Никакой ты не симпатичный парень. - Слезы побежали у нее по щекам, падая на грудь. Одна из них скатилась по ее правой груди и повисла на соске. Это зрелище заворожило его. - Я должен идти, - сказал он. - Никакой ты не симпатичный парень! - крикнула она ему вслед, когда он направился в гостиную. - Я пошла с тобой потому, что думала - ты симпатичный парень!

Вид гостиной заставил его застонать. На кушетке лежало по крайней мере двадцать экземпляров сингла "Крошка, поймешь ли ты своего парня?" Еще три стояли на проигрывателе. На противоположной стене висел огромный плакат с Райаном О'Нилом и Али МакГро.

Она стояла в дверном проеме спальни, все еще плача. Он различал порез от бритвы на одной из ее голеней.

- Послушай, позвони мне, - сказала она. - Не думай, я не сумасшедшая. Ему надо было бы сказать "Ну, конечно", и все бы кончилось хорошо.

Вместо этого он услышал, как изо рта у него вырывается сумасшедший смех, а потом слова: "Твоя рыба горит".

Она закричала на него и пошла к двери, но споткнулась о лежавшую на полу подушку и неуклюже растянулась. Одной рукой она сшибла полупустую бутылку молока и качнула стоявшую рядом пустую бутылку виски. "Боже мой, -подумал Ларри, - неужели мы это смешивали?"

Он быстро вышел и затопал вниз по лестнице. На последних шести ступеньках, ведущих к парадной двери, он услышал, как она кричит вниз с верхней лестничной площадки:

- НИКАКОЙ ТЫ НЕ СИМПАТИЧНЫЙ ПАРЕНЬ! НИКАКОЙ ТЫЫ НЕ...

Он захлопнул дверь, и туманное, влажное тепло окутало его, неся с собой запахи распускающихся деревьев и автомобильных выхлопов. По сравнению с запахами жарившегося жира и застоявшегося сигаретного дыма, это были духи. Он глубоко вдохнул воздух. Как прекрасно выбраться из этого безумия.

3

Огл. 1 2 3 4 5 6 7 8



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.