Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Пляска смерти
Пляска смерти

ощущения неких перемен: что-то рушится. Если это ощущение разрушения, уничтожения возникает внезапно и затрагивает лично вас, если поражает вас в самое сердце, то в таком случае оно остается в памяти как нечто цельное. Тот факт, что многие помнят, где находились в тот момент, когда разнеслась весть об убийстве Кеннеди, кажется мне не менее интересным, чем то, что один болван с заказанным по почте ружьем сумел за четырнадцать секунд изменить ход истории. Мгновение, когда об этом узнали миллионы людей, и последующие трое суток растерянности и горя были в истории человечества, вероятно, самым большим приближением к массовому осознанию, к массовой эмпатии и - ретроспективно - к массовой памяти: двести миллионов человек застыли одновременно. Очевидно, любовь не может достичь такого перехлестывающего все границы удара эмоций. Жалость может.

Я не хочу сказать, что известие о запуске спутника оказало такое же воздействие на души американцев (хотя без воздействия, конечно, не обошлось); сравните, например, забавное описание событий, последовавших за успешным русским запуском в превосходной книге Тома Вулфа о нашей космической программе "Правое дело" (The Right Staff), но полагаю, что очень многие дети - дети войны, как нас называли - помнят это событие так же хорошо, как я.

Мы, дети войны, оказались плодородной почвой для семян ужаса; мы выросли в странной, почти цирковой атмосфере паранойи, патриотизма и национальной гордости. Нам говорили, что мы величайшая нация на Земле и что любой разбойник из-за железного занавеса, который попытается напасть на нас в огромном салуне внешней политики, узнает, у кого самый быстрый револьвер на Западе (как в поучительном романе Пэта Франка этого периода "Увы, Вавилон" (Alas, Babylon)). Но при этом нам также постоянно напоминали, какие припасы нужно держать в атомных убежищах и сколько времени сидеть там после того, как мы выиграем войну. У нас было больше еды, чем у любого народа в истории, но в молоке, на котором мы выросли, присутствовал стронций-90 - от ядерных испытаний.

Мы были детьми тех, кто выиграл войну, которую Дьюк Уэйн называл "большой", и когда пыль осела, Америка оказалась на самом верху. Мы сменили Англию в роли колосса, шагающего по всему миру. Когда наши родители, соединившись вновь, зачинали меня и миллионы других детей, Лондон лежал в развалинах, солнце заходило в Британской империи каждые двенадцать часов, а Россия была совершенно обескровлена в войне с нацистами; во время осады Сталинграда русские солдаты были вынуждены есть своих погибших товарищей. Но ни одна бомба не упала на Нью-Йорк, и американцы потеряли в войне гораздо меньше людей, чем остальные ее участники.

К тому же у нас за спиной была великая история (у всех народов с краткой историей она великая), особенно по части изобретательства и новаций. Каждый школьный учитель, к вящей радости учеников, то и дело произносил одни и те же два слова; два волшебных слова, сверкающих, как неоновая вывеска; два слова почти невероятной силы и красоты; эти два слова были - ДУХ ПИОНЕРОВ. И я, и прочие мои сверстники - мы все росли под сенью ПИОНЕРСКОГО ДУХА Америки; в любую минуту мы могли вспомнить имена, которые узнали в классе. Эли Уитни. Сэмюэл Морзе. Александр Грэм Белл. Генри Форд. Роберт Годцард. Вилбур и Орвилл Райт. Роберт Оппенгеймер. У всех этих людей, леди и джентльмены, было нечто общее. Все они были американцами, буквально пропитанными этим самым ПИОНЕРСКИМ ДУХОМ. Мои соотечественники всегда были самыми быстрыми, самыми лучшими и самыми великими.

А какой мир ждал нас впереди! Он был очерчен в произведениях Роберта Хайнлайна, Лестера Дель Рея, Альфреда Бес-тера, Стенли Вейнбаума и десятках других! Грезы о нем возникли в дешевых научно-фантастических журналах, которые к октябрю 1957 года уже умирали, но сам жанр фантастики был в отличной форме. Космос будет не просто завоеван, говорили нам эти писатели. Он будет.., он будет.., конечно, он будет ПИОНЕРИЗИРОВАН! Серебряные иглы пронизывают пустоту, изрыгающие пламя реактивные двигатели опускают огромные корабли на чужие планеты, мужчины и женщины создают колонии (американские мужчины и женщины, необходимо добавить) с истинно ПИОНЕРСКИМ ДУХОМ. Марс превратится в наш задний двор, новая золотая (а может, новая радиевая) лихорадка возникнет в поясе астероидов... В конечном счете, разумеется, звезды будут нашими - нас ждет великолепное будущее с туристами, щелкающими "кодаком" шесть лун Проциона IV, или конвейером по сборке космических "шевроле" на Сириусе III. Сама Земля превратится в утопию, и ее будущее можно увидеть на обложке любого номера "Фэнтези энд сайенс фикшн", "Эмейзинг сториз", "Гэлэкси" или "Эстаундинг сайенс фикшн" 50-х годов.

Будущее, полное ПИОНЕРСКОГО ДУХА; больше того, будущее, полное АМЕРИКАНСКОГО ПИОНЕРСКОГО ДУХА. Взгляните на обложку оригинального издания "Марсианских хроник" Рэя Брэдбери в издательстве "Бэнтэм". Рэй тут ни при чем, это произведение художника, порождение его воображения; но нет ничего этноцентрического или откровенно глупого в этом классическом синтезе научной фантастики и фэнтези: космонавты, сильно смахивающие на солдат морской пехоты, высаживающихся на берег Сайпана или Таравы . На заднем фоне не корабль, способный двигаться быстрее света, а ракета, и командир вполне мог бы быть взят из фильма Джона Уэйна: "Вперед, молокососы, неужели вы не хотите жить вечно? Где ваш ПИОНЕРСКИЙ ДУХ?"

Такова была колыбель основной политической теории и технологических снов, в которой я и множество других детей войны качались до того дня в октябре 1957 года, когда колыбель внезапно опрокинули и мы вывалились. Для меня это был конец сладкого сна.., и начало кошмара.

Дети поняли последствия того, что совершили русские, так же быстро и полно, как все остальные, - во всяком случае, не менее быстро, чем политики, которые изо всех сил старались представить себя в хорошем свете в этой катастрофе. Огромные бомбардировщики, которые в конце Второй мировой войны уничтожили Берлин и Гамбург, к тому времени уже устарели. В словаре ужасов появилось новое мрачное сокращение - МБР (межконтинентальная баллистическая ракета). Как мы поняли, эти МБР - всего лишь увеличенные немецкие Фау-2. Они способны нести огромное количество ядерной смерти и разрушения, и если русские попытаются что-нибудь выкинуть, мы просто сметем их с лица Земли. Берегись, Москва! Тебя ждет большая горячая доза ПИОНЕРСКОГО ДУХА!

Но каким бы невероятным это нам ни казалось, по части МБР русские от нас не отстали. Ведь МБР - это всего лишь большие ракеты, а русские не могли запустить свой спутник с помощью бетономешалки.

И вот в таком контексте в стратфордском кинотеатре вновь начался фильм, и зловещие щебечущие голоса чужаков повторяли: "Смотрите на небо.,., предупреждение придет с неба.., следите за небом..."

5

Эта книга задумана как достаточно вольный обзор жанра ужасов за последние тридцать лет, а вовсе не как автобиография вашего покорного слуги. Автобиография бывшего преподавателя высшей школы, ставшего отцом и писателем, - скучное чтение. Я профессиональный писатель, а это значит, что все самое интересное со мной происходит в мечтах.

Но поскольку я пишу в жанре ужасов, а кроме того, я - дитя своего времени и считаю, что никакой ужас не потрясет читателя или зрителя, если не затронет его лично, вы найдете в книге постоянные вкрапления автобиографического материала. Ужас - это эмоция, с которой приходится бороться в реальной жизни, как я боролся с мыслью о том, что русские побили нас в космосе. Эта битва ведется в тайных глубинах сердца.

Я считаю, что в конечном счете мы одиноки и любой контакт между людьми, каким бы длительным и глубоким он ни был, всего лишь иллюзия, но по крайней мере чувства, которые мы называем "позитивными" и "конструктивными", есть попытка поиска, попытка вступить в контакт, установить какое-то взаимопонимание. Любовь и доброта, способность понимать и сочувствовать - это то, что мы знаем о светлом. Это усилие связать и объединить; это чувства, которые сближают нас, хотя, возможно, и они тоже не более чем иллюзия, помогающая нам легче переносить бремя смертного человека.

Ужас, страх, паника - эти эмоции вбивают клинья между людьми, отрывают нас от толпы и делают одинокими. Поразительно, что именно эти чувства обычно ассоциируются с "инстинктом толпы". На это нам отвечают, что толпа - это самое одинокое место, сообщество людей, лишенных любви. Мелодия ужаса проста и повторяется часто, это мелодия разъединения и распада.., но другой парадокс заключается в том, что ритуальное выражение этих эмоций как будто возвращает нас к более стабильному и конструктивному состоянию. Спросите любого психиатра, что делает его пациент, когда лежит на кушетке и рассказывает о том, что видит во сне и что мешает ему уснуть. "Что ты видишь, когда выключаешь свет?" - вопрошают "Битлз". И сами же отвечают: "Не могу сказать, но знаю, что это мое".

Жанр, о котором мы говорим, воплощается ли он в книгах, фильмах или телепрограммах, в сущности, представляет собой одно: вымышленные страхи. И один из самых частых вопросов, который задают люди, уловившие сей парадокс (хотя, может быть, и не вполне его осознавшие), звучит так: зачем вы сочиняете ужасы, когда в мире и так хватает ужасов настоящих?

Ответ, вероятно, будет таков: мы описываем выдуманные ужасы, чтобы помочь людям справиться с реальными. С бесконечной человеческой изобретательностью мы берем разделяющие и разрушающие элементы и пытаемся превратить в орудия, способные их уничтожить. Термин "катарсис" ровесник греческой драмы, и хотя кое-кто из пишущих в моем жанре с излишней бойкостью оправдывал им свои деяния, какая-то правда в этом есть. Кошмарный сон сам по себе способен принести разрядку.., и, возможно, неплохо, что некоторые кошмары массмедиа иногда становятся психоаналитической кушеткой в размере страны.

Еще одно отступление, прежде чем мы вернемся в октябрь 1957 года. Как ни нелепо это звучит, "Земля против летающих тарелок" превратилась в символическую политическую декларацию. Под нехитрым сюжетом о пришельцах из космоса таилось предвидение грядущей последней войны. Жадные сморщенные чудовища, пилотирующие тарелки, - это на самом деле русские; разрушение памятника Джорджу Вашингтону, Капитолия и Верховного суда - все снято необыкновенно красочно и правдоподобно благодаря эффекту Харрихаузера с остановкой движения - это именно те разрушения, которых логично ожидать после взрыва атомных бомб.

И вот конец фильма. Хью Марлоу своим тайным оружием - сверхзвуковая винтовка, выводящая из строя двигатели летающих блюдец, или какая-то подобная ерунда - сбил последнюю тарелку. Громкоговорители на всех углах вашингтонских улиц заревели: "Опасность миновала. Опасность миновала. Опасность миновала". Камера показывает нам чистое небо. Древние злобные чудища с застывшим оскалом и лицами, похожими на переплетенные корни, уничтожены. Мы переносимся на калифорнийский пляж, каким-то волшебным образом опустевший; на нем только Хью Марлоу и его новая жена (которая, разумеется, оказывается дочерью Сурового Старика, Погибшего За Родину); у них медовый месяц.

- Расе, - спрашивает она его, - они вернутся? Марлоу мудрым взглядом смотрит на небо, потом снова глядит на жену.

- Не в такой замечательный день, - успокаивающе говорит он. - И не в такой замечательный мир.

Рука об руку они бегут по кромке прибоя, идут заключительные титры.

На мгновение, всего лишь на мгновение, парадоксальный трюк сработал. Мы овладели ужасом и им же его уничтожили - все равно что поднять себя за шнурки от ботинок. На краткий миг глубокий страх - известие о русском спутнике и все, что с этим связано, - был изгнан. Он вернется, но это будет потом. А пока мы посмотрели в лицо самому худшему, и оказалось, что не так-то оно и ужасно. В конце мы испытали то самое волшебное чувство возрождения уверенности и безопасности, какое бывает, когда американские горки наконец останавливаются и вы вместе с вашей лучшей подругой целыми и невредимыми ступаете на асфальт.

Я считаю, что именно это чувство возрождения, возникающее как раз оттого, что жанр специализируется на смерти, страхе и чудовищности, делает танец смерти таким притягательным и плодотворным.., и еще - безграничная способность человеческого воображения создавать бесчисленные миры и заставлять их жить своей жизнью. Это мир, в котором Энн Секстон, отличная поэтесса, смогла "воссоздать себя нормальной". Ее стихотворения описывают низвержение в водоворот безумия и возвращение способности хотя бы на время справиться с этим миром.., и, быть может, ее стихи помогли сделать другим то же самое. Это не означает, что творчество можно оправдать только его полезностью; но ведь достаточно просто порадовать читателя, не правда ли? ()

Это мир, в который я добровольно ушел еще в детстве, задолго до кинотеатра в Стратфорде и первого спутника. Я совсем не хочу сказать, что русские нанесли мне травму, которая толкнула меня к жанру ужаса; просто указываю момент, когда я начал осознавать пользу связи между миром фантазии и тем, что "Май уикли ридер" обычно называл Текущими Событиями. Эта книга - всего лишь моя прогулка по этому миру, по мирам фантазии и ужаса, которые меня радовали и пугали. В ней почти нет порядка и строгого плана, и если временами вы будете вспоминать о сверхчуткой собаке, которая бросается туда и сюда вслед за интересными запахами, меня это вполне устраивает.

Однако это совсем не охота. Это танец. И иногда в бальном зале свет внезапно гаснет.

Но мы с вами все равно будем танцевать. Даже во тьме.

Особенно во тьме.

Позвольте вас пригласить.

Глава 1

ИСТОРИИ О КРЮКЕ

1

Водораздел между фэнтези и научной фантастикой (ведь, строго говоря, то, что мы рассматриваем, это фэнтези: ужасы - под-жанр этого большего жанра) - тема, рано или поздно возникающая на любой научно-фантастической конференции (для тех, кто не знает о существовании этой субкультуры, скажу, что таких конференций ежегодно бывают сотни). Если бы за каждое письмо, напечатанное в журналах и посвященное дихотомии "фэнтези - научная фантастика", мне дали бы по пять центов, я смог бы купить один из Бермудских островов.

Вопрос о понятиях - это ловушка, и я не знаю более сухого и скучного академического предмета. Подобно бесконечным рассуждениям о влиянии дыхания на ритмы современной поэзии или о роли пунктуации в прозе, разговор о фэнтэзи и фантастике, в сущности, то же самое, что спор о том, сколько ангелов уместится на кончике булавки; это совершенно не интересно никому, кроме тех, кто, напившись, обожает поговорить о высоком, да еще аспирантов - эти две категории людей равны в своем невежестве. Я удовлетворюсь тем, что повторю очевидные и неоспоримые положения: и фэнтези, и фантастика - результат деятельности воображения, и та, и другая создают миры, которые не существуют, не могут существовать или пока не существуют. Конечно, между ними есть различие, но границу, если хотите, попробуйте провести сами; с первой же попытки вы убедитесь, что линия получается очень размытой. "Чужой" (Alien), например, это фильм ужасов, хотя он гораздо прочнее связан с наукой, чем "Звездные войны". А "Звездные войны" - это научно-фантастический фильм, именно научная фантастика, хотя и нужно признать, что он относится к школе "бей/руби" Э.Э. "Дока" Смита - Мюррея Лейстера. Космический вестерн, переполненный ПИОНЕРСКИМ ДУХОМ.

Между этими двумя разновидностями, в переходной зоне, которая редко используется в кинематографе, находятся произведения, которые как будто объединяют фэнтези и научную фантастику, и в этом нет ничего предосудительного. Пример - "Близкие контакты третьего вида" (Close Encounters of the Third Kind).

Учитывая такое количество рубрикаций (а любой истинный любитель фэнтези и научной фантастики может предложить десятки иных: утопия, антиутопия, "меч и магия", героическая фэнтези, футурология и так до бесконечности), вы понимаете, почему я не хочу раскрывать эту дверь шире.

Позвольте мне вместо определения предложить ряд примеров, прежде чем двигаться дальше, - а что может служить лучшим примером, чем "Мозг Донована" (Donovan's Brain)?

Произведения жанра ужасов совсем не обязательно должны быть ненаучными. Роман Курта Сиодмака "Мозг Донована" движется от научной основы к чистому ужасу. Роман был трижды экранизирован, и все три версии пользовались большим успехом. В центре и романа, и фильмов - фигура ученого, если не безумного, то действующего на грани безумия. Таким образом, мы можем провести его происхождение непосредственно от хозяина Безумной Лаборатории Виктора Франкенштейна . Ученый экспериментирует с техникой, предназначенной для того, чтобы поддерживать жизнь мозга после смерти тела - в баке, наполненном солевым раствором, через который пропущено электричество.

По сюжету романа частный самолет миллионера УД. Донована, человека жесткого и властного, разбивается в аризонской пустыне, недалеко от лаборатории ученого. Воспользовавшись случаем, ученый вскрывает череп умирающего миллионера и помещает его мозг в бак.

Пока ничего экстраординарного. В сюжете есть элементы и ужаса, и научной фантастики; с этой точки зрения он может развиваться в обоих направлениях, в зависимости от выбора Сиодмака. В одной из ранних киноверсий направление определяется сразу: мозг извлекается под рев бури, а аризонская лаборатория больше смахивает на Баскервиль-Холл. Впрочем, ни один из фильмов не достигает той силы нарастающего ужаса, какой добивается Сиодмак своей тщательно продуманной, рациональной прозой. Операция проходит успешно. Мозг жив и, вероятно, даже мыслит в своем баке, заполненном раствором соли. Возникает проблема общения. Ученый пытается связаться с мозгом с помощью телепатии.., и в конце концов это ему удается. Войдя в транс, он несколько раз расписывается "У Д. Донован" на листке бумаги, и сравнение показывает, что эта надпись неотличима от подписи миллионера.

А мозг Донована в баке тем временем начинает меняться. Происходит мутация. Он становится все сильнее, он все больше подчиняет себе молодого героя. Подчиняясь его воле, ученый делает так, чтобы состояние миллионера досталось нужному человеку. Он начинает испытывать болезни тела Донована, которое гниет в безымянной могиле: у него появляется боль в спине, он начинает прихрамывать. Сюжет развивается дальше: Донован старается с помощью ученого избавиться от маленькой девочки, которая стоит на пути его неумолимой, чудовищной воли.

В одном из фильмов Прекрасная Молодая Жена (в романе Сиодмака ее нет) увеличивает напряжение рубильника и убивает мозг в баке. В книге ученый рубит бак топором, сопротивляясь воле Донована с помощью повторения простенькой фразы "Он бьет руками по столу, но призрак видится ему". Стекло разбивается, раствор выливается, и отвратительный пульсирующий мозг, похожий на слизняка, умирает на полу лаборатории.

Сиодмак - настоящий мыслитель и отличный писатель. Следовать за движением мысли в "Мозге Донована" так же увлекательно, как в романах Айзека Азимова, Артура Кларка или покойного Джона Уиндема - на мой взгляд, лучшего в этой области. Но ни один из этих джентльменов не написал ничего, что можно сравнить с "Мозгом Донована".., вообще никто не написал.

Финальный розыгрыш происходит в самом конце книги, когда племянника Донована (или его незаконнорожденного сына - будь я проклят, если помню) вешают за убийство . Трижды нажимают на пружину, трижды люк виселицы не открывается, и голос за кадром размышляет о том, что дух Донована остается неукротимым, неумолимым.., и ненасытным.

Несмотря на весь научный антураж, "Мозг Донована" - фэнтези в не меньшей степени, чем "Заклиная руны" М.Р. Джеймса (M.R. James. Casting the Runes) или номинально научно-фантастический "Сияние извне" Лавкрафта (Colour Out of Space).

Ну а теперь возьмем другой пример - историю, которая передается устно, она никогда не была записана. Ее рассказывают обычно возле бойскаутских костров, после того, как солнце село и над костром жарится на палочках суфле из алфея. Не сомневаюсь, что вы ее знаете, но я хочу передать ее в том виде, в котором услышал впервые сам. Солнце зашло за пустырем на окраине Стратфорда, где мы обычно играли в бейсбол, если удавалось набрать две команды. Я слушал ее, замерев от ужаса. Это самый фундаментальный страшный рассказ, какой я знаю.

Этот парень и его девушка отправились на свидание, понимаете? Они поехали на машине и решили остановиться на аллее Любовников. И вот когда они туда ехали, по радио передали сообщение. Опасный маньяк-убийца по прозвищу Крюк сбежал из тюремной психушки под названием "Саннидейл". Его прозвали Крюком, потому что у него нет правой руки, а вместо нее - острый как бритва крюк. Он подстерегает влюбленных и этим крюком отрезает им головы. Он делает это в два счета, потому что крюк у него очень острый, и когда его поймали, у него в холодильнике было пятнадцать или двадцать голов. Диктор по радио советовал обращать внимание на тех, у кого вместо руки крюк, и избегать безлюдных темных мест.

Девушка сказала: "Давай вернемся, ладно?" Но парень - он был рослый такой парень, сплошные мускулы - ответил: "Я этого психа не боюсь, да он, наверно, за много миль отсюда". А девушка возразила: "Послушай, Лу, зато я боюсь. Больница "Саннидейл" совсем рядом. Давай поедем ко мне. Я сделаю попкорн, и будем смотреть телевизор".

Но парень ее не слушает, и вот скоро они добираются до стоянки и ставят машину. А девушка все твердит, что хочет домой, потому что на стоянке машин больше нет. Эти разговоры о Крюке всех распугали. А парень говорит: "Перестань дрожать, бояться нечего, а если что, я тебя защищу", - и все такое.

И вот они развлекаются в машине, и вдруг она слышит какой-то шум - ветка треснула или что-то еще. Словно по лесу кто-то к ним подбирается. Тут ей становится по-настоящему страшно, она плачет, впадает в истерику и все прочее, как бывает с девушками. И умоляет парня отвезти ее домой. А парень все твердит, что ничего не слышит, но ей кажется, что она видит в зеркале заднего обзора, будто кто-то скорчился за машиной, смотрит на них и улыбается. Тогда девушка говорит, что если он сейчас же не отвезет ее домой, она больше никогда с ним не поедет, и прочий вздор. И наконец, парень включает двигатель, потому что уже успел кончить. И ее вопли ему надоели.

Вот они возвращаются домой, парень выходит, чтобы открыть ей дверцу, и вдруг замирает. Лицо у него белое-белое, и глаза такие огромные, что кажется, вот-вот выскочат. Она спрашивает: "Лу, что случилось?" А он вдруг падает в обморок, прямо на тротуаре.

Тогда она выходит посмотреть, что случилось, и когда захлопывает дверцу, слышит будто какое-то странное хихиканье. Она поворачивается... И видит висящий на дверной ручке острый как бритва крюк.

История о Крюке - классический пример жестокого ужаса. В ней нет характеров, нет темы, нет никаких остроумных ходов; она не поднимается до красоты какого-то символа и не стремится ни к каким обобщениям - событий, сознания или человеческой души. Чтобы найти все это, следует обращаться к "литературе" - например, к рассказу Флэннери О'Коннор "Хорошего человека найти нелегко" (A Good Man Is Hard To Find), который по сюжету и композиции очень похож на историю Крюка. Но рассказ о Крюке существует с одной-единственной целью: до полусмерти пугать детишек в темное время суток.

Эту историю можно переделать - превратить Крюка в пришельца из космоса и дать ему корабль с фотонным или подпространственным двигателем или сделать его существом из параллельного мира а-ля Клиффорд Саймак. Но ни одна из этих уловок не превратит историю Крюка в научную фантастику. Это очевидное, несомненное произведение жанра ужасов, и весь его сюжет, вся его лаконичность, все особенности направлены лишь на достижение эффекта последней фразы, удивительно похожей на "Хэллоуин" (Halloween) Джона Карпентера ("Это было привидение", - говорит Джеми Ли Кертис в конце фильма. "Да", - негромко соглашается Доналд Плезенс) или "Туман" (The Fog). Оба фильма очень страшные - и оба берут начало в истории о Крюке.

Складывается впечатление, что ужас просто существует - вне всяких дефиниций и здравого смысла. В статье "Голливудское лето ужасов" из "Ньюсуик" (имеется в виду лето 1979 года - лето "Фантазма" (Phantasm), "Пророчества" (Prophecy), "Рассвета мертвецов" (Dawn of the Dead), "Ночного крыла" (Nightwing) и "Чужого" (Alien)) автор пишет, что в самых пугающих сценах из "Чужого" зрители скорее склонны стонать от отвращения, нежели кричать от ужаса. Это неоспоримо: достаточно неприятно на миг смутно увидеть желеобразное крабоподобное существо у кого-нибудь на лице, но идущая вслед за этим отвратительная сцена "разрывания груди" вызывает дрожь омерзения.., и происходит это за обеденным столом. Вполне хватит, чтобы извлечь из вас весь поп-корн, который вы только что съели.

Если говорить о рациональном осмыслении жанра ужасов, то максимум, что я могу сказать, - это то, что он существует на трех более или менее независимых уровнях, причем каждый последующий уровень менее "чист", чем предыдущий. Самая чистая эмоция - ужас, такой, который рождает в человеке история о Крюке или старинная классическая "Обезьянья лапа" (The Monkey's Paw). В каждой из этих историй нет ничего внешне отвратительного: в одной - крюк, в другой - высушенная обезьянья лапа, которая с виду ничуть не страшнее любой пластмассовой безделушки для розыгрышей, что во множестве продаются в магазинах. Только то, что способно увидеть сознание в этих историях, превращает их в квинтэссенцию ужаса. В "Обезьяньей лапе" раздается стук в дверь и убитая горем женщина идет открывать. И когда дверь распахивается, там нет ничего, кроме ветра... Но наше сознание начинает гадать, что было бы за дверью, если бы муж женщины не слишком торопился с третьим желанием, - и это рождение ужаса.

Ребенком я десятками глотал комиксы-страшилки Уильяма М. Гейнса; "Страшное место" (The Haunt of Fear), "Байки из склепа" (Tales from the Crypt), "Склеп ужаса" (The Vault of Horror) - и всех его подражателей (как с записями Элвиса: Гейнсу часто подражали, и очень удачно, но ничего равного оригиналу так никто и не создал). Эти комиксы пятидесятых до сих пор остаются для меня вершиной ужаса, вернее, страха - эмоции, которая чуть менее чиста, нежели ужас, потому что порождается не только сознанием. Страх включает в себя и физическую реакцию при виде какого-либо уродства.

Вот, например, типичный рассказ. Жена героя и ее любовник хотят избавиться от героя, а потом сбежать и пожениться. Почти во всех комиксах пятидесятых годов женщины изображаются слегка перезрелыми, соблазнительными и сексуальными, но беспредельно злыми: убийственные суки, которые, подобно паучихе-ктенизиде, испытывают после полового сношения непреодолимую потребность сожрать партнера. Эти двое, которые вполне могли бы сойти со страниц романа Джеймса М. Кейна , приглашают беднягу мужа на прогулку, и дружок жены всаживает ему пулю меж глаз. Труп ставят в ящик с цементом и, когда раствор застывает, бросают с моста в реку.

Две или три недели спустя наш герой, живой труп, разлагающийся и изъеденный рыбами, выходит из реки. Он бредет к жене и ее приятелю.., и, как можно догадаться, не затем, чтобы угостить их стаканчиком. Никогда не забуду реплику: "Я иду, Мэри, но мне приходится идти медленно.., потому что от меня отваливаются кусочки..." ()

В "Обезьяньей лапе" упор делается на воображение читателя. Он все додумывает сам. В комиксах-страшилках (так же как в дешевых журналах 1930-1955 годов) важную роль играют внутренности. Как было замечено выше, старик в "Обезьяньей лапе" успевает пожелать, чтобы страшное привидение исчезло. В "Байках из склепа" Существо из Могилы, жуткое и огромное, тут как тут, когда дверь открывается.

Страх - это непрекращающееся биение сердца старика в "Искусственном сердце" - торопливый стрекот, "так стрекочут завернутые в тряпку часы". Страх аморфен, но в удивительном романе Джозефа Пейна Бреннана "Слизь" (Slime) он обретает плоть, когда эта самая слизь поглощает жалобно скулящего пса .

Но есть и третий уровень - отвращение. Именно к нему относится та самая "разорванная грудь" в "Чужом". Но лучше взять другой пример Омерзительной Истории, и мне кажется, что рассказ Джека Дэвиса "Грязная игра" (Foul Play) из "Склепа ужаса" как раз подойдет. И если в эту минуту вы сидите в гостиной и жуете чипсы или крекеры, вам лучше отложить их, потому что по сравнению с тем, о чем пойдет речь, "разорванная грудь" в "Чужом" кажется сценой из "Звуков музыки". Вы заметите, что в рассказе нет подлинной логики, мотивации, развития образов, но, подобно истории Крюка, этот рассказ делает гораздо больше, чем просто дает пример распределения по трем уровням.

"Грязная игра" - это история Херби Саттена, питчера из бейсбольной команды Бейвильской младшей лиги. Саттен - абсолютно отрицательный образ, без малейших просветов, настоящее чудовище. Он коварен, лжив, эгоистичен и готов использовать любые средства для достижения своей цели. Он способен в любом из нас пробудить "человека толпы": читатели с радостью вздернули бы Херби на ближайшей яблоне, и к черту Союз гражданских свобод.

Его команда ведет на одно очко в девятом периоде - "иннинге". Херби добирается до первой базы и при этом сознательно подставляется под внутренний питч - брошенный изнутри мяч. Хотя Саттен - человек крупный и не очень ловкий, однако во время следующего питча он все же добирается до второй базы. Защитник команды "Сентрал Сити" - Джерри Диган. Он сильный игрок и, по словам комментатора, "благодаря ему команда хозяев непременно выиграет в конце девятого иннинга". Коварный Херби Саттен скользит по полю и бьет Джерри шипами своих спортивных туфель, но тот выдерживает удар и оттаскивает Саттена.

Шипы нанесли Джерри несколько ран, на первый взгляд не очень серьезных. Но на самом деле Херби перед игрой смазал шипы быстродействующим ядом. И вот в середине девятого иннинга два игрока выбывают, но Джерри получает очень выгодную позицию, способную принести очко. Для команды хозяев все идет замечательно. К несчастью, Джерри неожиданно падает замертво, и судья присуждает третье очко. А злобный Херби Саттен с ухмылкой уходит.

Врач команды "Сентрал Сити" узнает, что Джерри был отравлен. Один из игроков команды мрачно говорит: "Это дело полиции!" Другой зловеще отвечает: "Нет! Погоди! Мы сами с ним разберемся.., по-своему".

И вот Херби получает от всей команды письмо, в котором его приглашают вечером на игровое поле: там, дескать, ему должны вручить медаль за выдающиеся достижения в игре. Херби, как видно, столь же тупой, как и злобный, поддается на эту уловку, и в следующей сцене мы видим команду "Сентрал Сити" на поле. Врач команды одет судьей. Он обмахивает "домашнюю площадку".., которая при ближайшем рассмотрении оказывается человеческим сердцем. Вокруг баз лежат нитки кишок, а сами базы представляют собой куски тела несчастного Херби Саттена. У бэттера в руках вместо биты "Луисвилльский слагтер" отрезанная нога Херби. Питчер держит изуродованную человеческую голову и готовится бросить ее. Голова, из которой свисает одно глазное яблоко, выглядит так, словно ее уже не раз бросали во время пробежек, хотя, как выразился Дэвис (Джолли Джек Дэвис, так называли его фэны того времени; его фото до сих пор встречается на обложках "Тиви Гайд"), "никто не ждал, что мяч пронесут так далеко". На жаргоне бейсболистов это называется "мертвый мяч".

Хозяин Склепа сопровождает описание этой мясорубки собственным комментарием, который начинается с его бессмертного хихиканья. "Хе-хе. Вот такой у меня рассказ для этого выпуска. Херби, питчер, в тот вечер разлетелся на куски и был взят , из жизни.. "

Как видите, и "Обезьянья лапа", и "Грязная игра" - страшные рассказы, но способ их воздействия и производимое впечатление очень сильно разнятся. Неудивительно, что американские издатели комиксов прикрыли свои конторы в начале пятидесятых.., не дожидаясь, пока сенат США сделает это за них.

Итак, на высшем уровне - чистый ужас, под ним страх, и ниже всего - тошнота отвращения. Моя философия, как человека, пишущего в жанре ужасов, заключается в том, чтобы учитывать эту иерархию, ибо это бывает полезно, но избегать отдавать предпочтение какому-то одному уровню на основании того, что он лучше и выразительнее остальных. Четкие определения опасны тем, что способны превратиться в орудия критики, причем того типа, которую я назвал бы механической и поверхностной, а это, в свою очередь, ведет к ограниченности. Я считаю ужас наиболее утонченной эмоцией (превосходно использованной в фильме Роберта Уайза "Призрак" (Haunting), где, как и в "Обезьяньей лапе", нам так и не позволяют увидеть, что там, за дверью), поэтому и стараюсь пробудить ее у читателей. Но если окажется, что привести читателя в ужас не удается, я попытаюсь его напугать; а если пойму, что и это не получается, могу и сделать ему неприятно. Я человек не гордый.

Создавая свой вампирский роман, который потом был назван "Жребий", я решил отдать дань литературного уважения (как сделал Питер Страуб в "Истории с привидениями", работая в традиции таких "классических" авторов рассказов о призраках, как Генри Джеймс, М.Р. Джеймс и Натаниэль Готорн). Поэтому я придал своему роману намеренное сходство с "Дракулой" Брема Стокера, и немного погодя мне начало казаться, что я играю в интересную - для меня по крайней мере - игру в литературный рэкетболл . "Жребий" - мяч, а "Дракула" - стена, и я бью о стену, чтобы посмотреть, куда отскочит мяч, и ударить снова. Кстати, некоторые траектории были крайне интересными, и я объясняю этот факт тем, что хотя мой мяч существовал в двадцатом веке, стена была продуктом девятнадцатого. В то же время, поскольку сюжет с вампирами в комиксах, на которых я вырос, являлся одним из основных, я решил использовать и эту традицию . ( )

Вот несколько сцен из "Жребия", параллельных сценам из "Дракулы": кол, вбитый в Сьюзан Нортон (у Стокера - в Люси Вестенра), священник, отец Каллахан, пьет кровь вампира (в "Дракуле" Мина

2



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.