Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Песнь Сюзанны
Песнь Сюзанны

Песнь Сюзанны12

    – Сюзанна? – спросил Роланд

    – Пока жива.

    – Миа?

    – Пока контролирует тело.

    – Младенец?

    – Пока в животе.

    – Джейк? Отец Каллагэн?

    Эдди остановился у выезда на шоссе, посмотрел налево, направо, только потом повернул.

    – Ничего. Их я не слышал. А ты? Роланд покачал головой. Джейк, оказавшийся где– то в будущем, под защитой бывшего католического священника и ушастика– путаника, не давал о себе знать. Но Роланд надеялся, что у мальчика все в порядке.

    На тот момент ничего другого ему не оставалось.

    КУПЛЕТ: Commala– me– mine You have to walk the line. When you finally get the thing you need It makes you feel so fine. ОТВЕТСТВИЕ: Commala– come– nine! It makes ya feel fine! But if you’d have the thing you need You have to walk the line.

         Строфа 10 Сюзанна– Мио, раздвоенная девочка моя.

1

     «Джон Фицджеральд Кеннеди умер сегодня во второй половине дня в Парклендской мемориальной больнице».

    Этот голос, этот скорбящий голос: голос Уолтера Кронкайта, из сна.

    «Последний стрелок Америки мертв. О, Дискордия!» 2

Когда Миа выходила из номера 1919 нью– йоркского отеля «Плаза– Парк» (вскорости ему предстояло стать отелем «Королевский ООН– Плаза», проектом «Сомбра/Северного центра», о, Дискордия), Сюзанна впала в обморочное состояние. А обморок перешел в жуткий сон, наполненный кошмарными новостями. 3

Следующим она услышала голос Чета Хантли, одного из ведущих программы «Хантли– Бринкли рипорт»1. Но голос «Хантли– Бринкли рипорт» – одна из самых популярных

    информационных передач в истории ти– ви. Транслировалась

    Эн– би– си с 1965 по 1970 г. Вели программу тележурналисты

    Чет Хантли (1911– 1974) и

    этот, они не могла понять, как такое могло быть, принадлежал и ее шоферу, Эндрю.

    – Дьем и Нгу мертвы,– сообщает голос.– А теперь спускайте псов войны, начинается сага скорби; путь от сюда до Иерихонского холма вымощен кровью и грехом. Ах, Дискордия! Дерево смерти! Приходи, жатва!

    «Где я?»

    Она оглядывается и видит бетонную стену, исписанную именами, фамилиями, слоганами, ругательствами. Посередине большими буквами приветствие, оно сразу бросается в глаза тому, кто сидит на койке: «ПРИВЕТ НИГГЕР ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОРОД ОКСФОРД ПОСТАРАЙСЯ НЕ ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ ПОСЛЕ ЗАХОДА СОЛНЦА».

    Промежность слаксов влажная. Трусики просто мокрые, и она вспоминает, почему: хотя поручителя под залог уведомили заранее, копы держали их в камерах, как могли, долго, со смехом игнорирую просьбы выпустить в туалет. В камерах– то не было унитазов, раковин, даже жестяных ведер. И не требовались семь пядей во лбу, чтобы догадаться, почему: от них ждали, что они надуют в штаны, покажут свою животную сущность, наглядно продемонстрируют, что они – люди низшего сорта, и, похоже, в какой– то момент она надула, она, Одетта Холмс...

    «Нет,– думает она.– Я – Сюзанна. Сюзанна Дин. Меня вновь схватили, я снова в тюрьме, но я по– прежнему Сюзанна Дин».

    Она слышит голоса, которые звучат в отдалении, не в соседних камерах, голоса, которые олицетворяют для нее настоящее. Она может предположить, что доносятся они из телевизора, который стоит в комнате охраны, но такого просто быть не может. Или это чья– то дьявольская шутка. Иначе с чего Френку Макги говорить, что брат президента Кеннеди, Бобби, мертв? С чего Дейву Гарроуэю из информационной программы «Сегодня» говорить, что маленький сын президента Кеннеди мертв, что Джон– Джон погиб в авиакатастрофе? Как же это ужасно, слышать такую чудовищную ложь, сидя в вонючей тюрьме маленького городка на Юге, когда мокрые трусики липнут к телу. И почему «Бык» Боб Смит из «Хауди– Дуди»2, кричит: «Веселитесь детки, Мартин Лютер Кинг мертв»? А дети кричат в ответ: «Каммала– кам– ше! Нам твоя речь по душе!

    Дэвид Бринкли (р. 1920). В 1965 г. один из опросов общественного

     мнения показал, что они известны большему числу американцев

     чем «Битлз».

    «Хауди– Дуди» – детская телепередача (1947– 60), которую вел актер

    и чревовещатель Б.Б.Смит

    Лишь мертвый ниггер бывает хорошим, убьем одного вечерком!»

    Поручитель скоро придет. Она должна держаться за эту мысль, как за спасительную соломинку. Должна.

    Она подходит к решетке, хватается за прутья. Да, это город Оксфорд, все точно, она опять в Оксфорде, двое мужчин убиты под светом луны, и кто– то должен как можно скорее расследовать это убийство. Но она собирается выбраться отсюда, улететь, улететь далеко, улететь домой, а вскоре перед ней откроется новый, огромный, совершенно неведомый мир, который ей предстоит исследовать, в котором она встретит незнакомца и полюбит его, в котором сама станет другим человеком. Каммала– кам– ось, путешествие началось.

    Но это же ложь. Путешествие практически завершилось. Ее сердце это знает.

    Дальше по коридору открывается дверь, к ее камере приближаются шаги. Она смотрит в направлении шагов, жадно, в нетерпении, надеясь увидеть поручителя или помощника шерифа со связкой ключей, но нет, это черная женщина в украденных туфлях на ногах. Ее прежнее я. Это Одетта Холмс. Не пошла в больше– чем– дом, но пошла в Колумбийский университет. И во все эти кофейни в Виллидж. И в Замок– над– бездной, в тот дом, тоже.

    – Послушай меня,– говорит Одетта.– Никто не сможет вытащить тебя отсюда, кроме тебя самой, девочка.

    – Ты лучше наслаждайся своими ногами, пока они у тебя есть, сладенькая!– голос, который она слышит, срывается с ее губ, хриплый, воинственный, но под этой воинственностью скрыт страх. Голос Детты Уокер.– Ты скоро останешься без них! Тебе их отрежет в подземке, поезд А. Знаменитый поезд А! Мужчина, звать которого Джек Морт, столкнет тебя с платформы на станции Кристофер– стрит, аккурат под колеса поезда».

    Одетта спокойно смотрит на нее и говорит: «Поезд А там не останавливается. И никогда не останавливался».

    – Что за херню ты несешь, сука?

    Одетту не обманывает ни сам голос, ни ругательства. Она знает, с кем говорит. И знает, о чем говорит. В колонне истины есть дыра. Это голоса не с граммофона, а ее погибших друзей. Это призраки в руинах.

    – Возвращайся в «Доган», Сюзанна. И помни, что я говорю: только ты сможешь себя спасти. Только ты сможешь вытащить себя из Дискордии. 4

А теперь это голос Дэвида Бринкли, сообщающий, что некий Стивен Кинг погиб, угодив под колеса минивэна «додж», когда прогуливался неподалеку от дома. Кингу было пятьдесят два года, говорит Бринкли, он написал много романов, наиболее известные из которых «Противостояние», «Сияющий» и «Салемс– Лот». Ах, Дискордия, говорит Бринкли, мир становится темнее. 5

Одетта Холмс, женщина, которой когда– то была Сюзанна, вытягивает руку между прутьями решетки, указывает на что– то за спину Сюзанны. Повторяет: «Только ты сама сможешь себя спасти. Но путь оружия ведет как к осуждению на вечные муки, так и к спасению души; в конечном итоге разницы нет.

    Сюзанна поворачивается, чтобы посмотреть, на что указывает палец и от увиденного ее охватывает ужас: кровь! Господи, кровь! Лохань, наполненная кровью, ав ней плавает мертвое чудовище, мертвый ребенок, не человеческий младенец, и это она убила его?

    – Нет! – кричит Сюзанна. – Я никогда этого не сделаю! НИКОГДА!

    – Тогда стрелок умрет, а Темная Башня рухнет,– предрекает ужасная женщина, которая стоит в коридоре, ужасная женщина в туфлях Труди Дамаскус.– И это действительно Дискордия.

    Сюзанна закрывает глаза. Может она заставить себя упасть в обморок? Может обмороком вытащить себя из этой камеры, из этого жуткого мира? Она может. Проваливается в темноту и мягкое пиканье электронных устройств, последним слышит голос Уолтера Кронкайта, который говорит ей, что Дьем и Нгу мертвы, астронавт Алан Шепард мертв, Линдон Джонсон мертв, Ричард Никсон мертв, Элвис Пресли мертв, Рок Хадсон3 мертв, Роланд из Гилеада мертв, Эдди из Нью– Йорка мертв, Джейк из Нью– Йорка мертв, мир мертв, миры, Башня падает,

    Хадсон, Рок (1925– 85) – настоящее имя Рой Шерер– младший, актер,

     звезда Голливуда в 1950– 60– х гг. Его неожиданная смерть от

    СПИДа потрясла мир шоу– бизнеса и дала толчок мощной компании

     борьбы с этим заболеванием, тогда только начинавшим

    наступление на американский континент.

    

    миллион вселенных перемешиваются, всему Дискордия, всему разрушение, всему конец. 6

Сюзанна открыла глаза, судорожно огляделась, жадно ловя ртом воздух. Едва не вывалилась из стула на котором сидела. Стула на колесиках, который мог кататься вдоль пультов управления с множеством кнопок, переключателей, мигающих лампочек. Над головой висели черно– белые экраны. Она вернулась в «Доган». Оксфорд (Дьем и Нгу мертвы) обернулся лишь сном. Сном во сне, если угодно. Это был другой сон, куда как лучший. На большинстве экранов, которые в ее прошлый визит сюда показывали Калью Брин Стерджис, теперь она видела «снег»4 или тестовые таблицы. На одном экране, впрочем, изображение сохранилось: коридор девятнадцатого этажа отеля «Плаза– Парк». Камера, направленная в пол, двигалась в сторону лифтов, и Сюзанна поняла, камера эта

    – глаза Миа, через которые она и смотрит. «Мои глаза», – уточнила Сюзанна. Она, конечно, злилась, но чувствовала, что злость эту можно задобрить. А ее следовало задобрить, если она хотела тщательно обдумать то невообразимо чудовищное, что привиделось ей во сне. Нечто в углу тюремной камеры в Оксфорде. Нечто в лохани с кровью. «Это мои глаза. Она их умыкнула, вот и все». Еще один телевизионный экран показал Миа, подошедшую к лифтам. Оглядев кнопки, она нажала одну, с направленной вниз стрелкой. «Мы идем на встречу с повитухой,– подумала Сюзанна, мрачно глядя на экран, с губ сорвался короткий, невеселый смешок.– Да, мы идем на встречу с повитухой, замечательной повитухой из страны Оз. Потому что, потому что, потому что, поТОМУ ЧТО... Потому что она творит чудеса, принимая роды!»

    Никуда не делись и диски, которые она устанавливала, не обращая внимания на боль. ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ТЕМПЕРАТУРА сохранила прежнее значение – 72. Не изменилось и положение тумблера, с маркировкой «МАЛОЙ»– «СОН». И на мониторе над тумблером изображение младенца оставалось двухцветным, никаких тревожащих голубых глаз. На

    «Снег» – импульсный точечный режим при отсутствие сигнала

    абсурдном диске «ИНТЕНСИВНОСТЬ СХВАТОК» против стрелки все также стояла цифра «2», но Сюзанна видела, что большинство огней, которые прошлый раз были желтыми, сменили цвет на красный. Трещин в полу прибавилось, а древний скелет солдата в углу потерял голову: мощная вибрация расположенных под полом машин сорвала череп с позвоночника и теперь он смеялся, лежа на полу, уставившись пустыми глазницами на флуоресцентные лампы под потолком.

    Стрелка на шкале «Сюзанна– Мио» добралась до края желтой зоны. На глазах Сюзанны переместилась в красную. Опасность, опасность. Дьем и Нгу мертвы. Папа Док Дювалье мертв. Джекки Кеннеди мертва.

    Она попыталась скорректировать установленные параметры, но лишь убедилась в том, что и так знала: все заблокировано. Миа, возможно, не могла изменить параметры, как это сделала Сюзанна, но сумела их заблокировать, как только Сюзанна выставила на приборах новые, устраивающие ее значения. На это, похоже, ее хватило.

    Из динамиков громкой связи послышался треск и скрежет. Достаточно громкий, чтобы она подпрыгнула от неожиданности. Потом услышала голос Эдди, прорывающийся сквозь сильные помехи. «Сюзи!...нь... ышить меня? продержа...нь! прежде чем... ведет... должна... нка. Ты слышишь меня?» На экране, который по ее разумению, показывал то, что видит Миа, двери среднего лифта открылись. Похитившая ее тело мамашка– стерва вошла в кабину. Сюзанна едва это заметила. Она схватила микрофон, щелкнула тумблером на боковой стороне подставки. «Эдди! – закричала она. – Яв 1999 году. Девушки ходят по улице с голым животом и выставляют напоказ бретельки от бюст...» – Господи, куда ее понесло? Усилием воли она очистила голову от мусора. ( )

    – Эдди, я тебя не понимаю. Скажи еще раз, сладенький!

    На какое мгновение шум статических помех усилился, перемежаемый какими– то взвизгами. Она уже собралась вновь воспользоваться микрофоном, когда голос Эдди вернулся, на этот раз она смогла расслышать побольше.

    «Продержись... день! Джейк... отец Каллагэн... продержись... прежде чем она... туда, где... родить ребенка...слышишь меня..? Ответь... поняла?»

    – Я слышу тебя и я поняла!– закричала Сюзанна. Она так крепко сжимала серебристый микрофон, что он ходил ходуном в ее руках.– Яв 1999! В июне 1999– го! Но яне поняла всего, как мне хотелось бы, сладенький! Повтори еще раз и скажи, что с тобой все в порядке!

    Но связь с Эдди оборвалась. Обратившись к нему еще с полдесятка раз и услышав в ответ лишь шум статических помех, Сюзанна поставила микрофон на пульт и попыталась проанализировать услышанное. Постаралась также сдержать радость (Эдди жив, помнит о ней, пытается что– то ей сообщить), мешающую ясности мыслей.

    – Продержись день,– повторила она. Эта часть, по крайней мере, трактовалась однозначно.– Продержись день. Потяни время, – да, она решила, что тут все поняла правильно. Эдди хотел, чтобы она притормозила Миа. Может, потому, что Джейк и отец Каллагэн придут на помощь? Тут полной уверенности не было, да и такой расклад не очень– то ей нравился. Джейк – стрелок, все так, но он совсем мальчик, ребенок. А Сюзанна почему– то не сомневалась, что в Дикси– Пиг на встречу с Миа соберутся крайне опасные личности и в большом количестве.

    Тем временем, на мониторе, камерой которого служили глаза Миа, двери кабины лифта открылись вновь. Похитившая ее тело мамашка– стерва прибыла в вестибюль отеля. Вот Сюзанна отвлеклась от Эдди, Джейка и отца Каллагэна. Вспомнила, как Миа отказывалась перехватить контроль над телом, несмотря на то, что ноги Сюзанны– Мио грозили исчезнуть аккурат из– под их общего тела. Потому что, перефразируя какого– то старого поэта, она – одинокая и испуганная в чужом для нее мире. Еще и застенчивая. А ситуация в вестибюле изменилось за время, которое похитившая ее тело мамашка– стерва провела в номере, ожидая телефонного звонка. Разительно изменилась. Сюзанна наклонилась вперед, оперлась локтями о край пульта управления, подбородок лег на сдвинутые ладони. Похоже, зрелище ее ждало любопытное. 7

Миа вышла из кабины, тут же попыталась вернуться обратно. Однако, спиной стукнулась о закрывшуюся дверь, да так сильно, что лязгнули зубы. Она оглянулась, в недоумении, не понимая, куда могла исчезнуть маленькая комнатка, в которой она спустилась. «Сюзанна? Что с ней случилось?» Темнокожая женщина, в теле которой она находилась, не удосужилась ответить, но Миа поняла, что ответа ей и не требуется. Она уже видела щель, в которой исчезала и из которой появлялась дверь. Нажми она на кнопку, дверь, наверное, снова открылась бы, но ей прошлось побороть разом возникшее и очень сильное желание вернуться в номер 1919. Наверху она все дела закончила. А оставшееся дело ждало ее совсем в другом месте, за дверями отеля.

    Она посмотрела на эти двери, с тревогой, которая от одного грубого слова или косого взгляда могла тут же смениться паникой.

    В номере она провела чуть больше часа, но за это время послеполуденное затишье успело закончиться. Пять или шесть такси из аэропортов «Ла– Гуардиа» и Кеннеди остановились у отеля практически одновременно. Вместе с ними подъехал и автобус, доставивший японских туристов из международного аэропорта Ньюарка. Рейсом из Саппоро прилетели пятьдесят пар, для которых забронировали номера в «Плаза– Парк». И теперь в вестибюль быстро вливалась говорливая толпа. В большинстве своем она состояла из людей с блестящими черными волосами и черными же, узкими глазами. У каждого на груди болтался продолговатый предмет с округлыми углами. То и дело кто– то поднимал сей предмет к глазам и наставлял на другого. Следовала яркая вспышка, смех, радостные крики. Перед регистрационной стойкой образовались три очереди. К красотке, которая выдавала Миа ключ в более спокойный период, присоединились еще два сотрудника, и все трое трудились в поте лица. Огромный, с высоким потолком вестибюль наполнился смехом и разговорами на каком– то странном языке, который напоминал Миа щебетание птиц. Многочисленные зеркала еще больше сбивали ее с толку. Ей казалось, что народу в вестибюле раза в два больше, чем было на самом деле.

    Миа сжалась, не зная, что и делать.

    Улыбающийся мужчина (черные волосы, словно приклеенные к черепу, желтая кожа, узкие глаза за круглыми очками) торопливо подскочил к ней, держа в руках продолговатый вспыхивающий предмет. Миа подобралась, чтобы убить его, если он попытается на нее напасть.

    – Мосете вы делать фото меня и моя сена?

    И предлагает ей вспыхивающий предмет. Явно хочет, чтобы она его взяла. Миа отпрянула, гадая, не работает ли он от радиации, не повредят ли вспышки малому.

«Сюзанна! Что мне делать?»

Нет Ответа. Естественно что Сюзанна придет на случилось, но...

нет, она выручку,

и не могла ожидать,после того, что

    

    Улыбающийся мужчина все пытался сунуть ей в руки вспыхивающий предмет. На его лице уже читалось некоторое недоумение, но, в основном решимость. «Вы делать фото, посялуйста?» И он буквально впихнул продолговатый предмет ей в руку. Отступил на шаг, обнял женщину, которая выглядела точно так же, как он, если не считать челки блестящих черных волос на лбу. Даже круглые очки были такими же.

    – Нет, – ответила Миа. – Извини, прошу тебя... нет, – паника подступила совсем близко, яркая ослепляющая, грозящая закружить в своем смерче,

    (или ты делать фото, или мы убивать бэби)

    и Миа уже хотела бросить продолговатый вспыхивающий предмет на пол. Но от удара он мог разбиться, выплеснув наружу то дьявольское вещество, которое питало энергией вспышки.

    Поэтому она осторожно положила всыхивающую штуковину на пол, одарила изумленную японскую пару (мужчина все еще обнимал жену за талию) извиняющейся улыбкой и поспешила через вестибюль к маленькому сувенирному магазинчику. Даже музыка изменилась. Если раньше пианист наигрывал успокаивающие мелодии, то теперь перешел на что– то резкое и лишенное гармонии, прямо– таки музыкальный аналог головной боли.

    «Мне нужна рубашка, потому что моя в крови. Я добуду рубашку, а потом пойду в Дикси– Пиг, на углу Шестьдесят первой улицы и Лексинуорт... Лексингтон, я хотела сказать, Лексингтон– авеню... там я, наконец, рожу своего ребенка. Я рожу, и вся эта суета закончится. Я буду вспоминать о том, как боялась, и посмеюсь от души».

    Но в магазине тоже толпился народ. Японские женщины рассматривали сувениры и переговаривались друг с другом на своем птичьем языке, дожидаясь, пока их мужья получат ключи от номеров. Миа видела, что прилавок завален рубашками, но их разглядывали, их ощупывали женщины. Ик прилавку выстроилась очередь.

    «Сюзанна, что мне делать? Ты должна мне помочь?»

    Нет ответа. Сюзанна была рядом, Миа ее чувствовала, но не желала помочь. «И действительно, – подумала Миа, – а я бы помогла, окажись на ее месте?»

    Ну, возможно, и помогла бы. Разумеется, для этого кому– то пришлось бы предложить ей достойную компенсацию, но...

    «Правда – это единственное, что мне от тебя нужно», – холодно ответила Сюзанна.

    

    Кто– то коснулся Миа, когда она стояла в дверях магазинчика, и она повернулась, одновременно поднимая руки. Будь это ее враг или враг малого, она выцарапала бы ему глаза.

    – Исьвините,– улыбнулась еще одна черноволосая женщина. Как и мужчина, она протягивала ей один из продолговатых, вспыхивающих предметов. В центре находился круглый глаз, который смотрел на Миа. Она видела в нем отражение собственного лица, маленького, темного, недоумевающего.– Делать мое фото, посялуйста? Делать фото меня и моей подьюги?

    Миа понятия не имела, что она говорит, чего хочет, для чего нужны эти вспыхивающие штуковины. Она только знала: здесь слишком много людей, они везде, это какой– то сумасшедший дом. Через окно магазина она видела, что перед отелем тоже толпа. У тротуара стояли желтые автомобили, длинные черные автомобили с окнами, через которые ничего не видно (хотя люди, которые сидели внутри, несомненно, видели, что происходит снаружи), и огромное серебристое транспортное средство с работающим двигателем. Двое мужчин в зеленой униформе с серебряными свистками стояли на мостовой. Где– то неподалеку что– то загрохотало. Миа, которая никогда не слышала отбойного молотка, показалось, что заработал пулемет, но на улице никто не падал на тротуар, спасаясь от пуль, на лицах не отразилось ни малейшей тревоги.

    И как же, скажите на милость, она в одиночку могла добраться до «Дикси– Пиг»? Ричард П. Сейр выразил уверенность, что Сюзанна ей поможет, но Сюзанна упрямо хранила молчание, а Миа чувствовала, что вот– вот потеряет контроль над собой.

    И тут Сюзанна вновь подала голос.

    «Если я немного помогу тебе, отведу в спокойное место, где ты сможешь перевести дыхание и, по крайней мере, что– то сделать со своей рубашкой, ты дашь мне честные ответы?»

    «Насчет чего?»

    «Насчет ребенка, Миа. И насчет матери. То есть тебя».

    «Я на них уже ответила».

    «Я так не думаю. Я считаю, что ты такой же первородный демон... ну, как и я. Я хочу знать правду».

    «Почему?»

    «Я хочу знать правду», – повторила Сюзанна и

    замолчала, отказываясь реагировать на вопросы Миа. И когда еще один улыбающийся невысокий мужчина подошел к ней с очередной вспыхивающей штуковиной, у Миа сдали

    

    нервы. Да в одиночку она не могла пересечь вестибюль отеля. Что говорить о том, чтобы добраться до «Дикси– Пиг»? После стольких лет в

    (Федике)

    (Дискордии)

    (Замке– над– бездной)

    ей просто хотелось зайтись криком, оказавшись посреди этого людского водоворота. И, в конце концов, почему не поделиться с этой темнокожей женщиной той малостью, которую она знала? Все равно она, Миа, ничья дочь, мать одного, командовала парадом. Кому могла помешать толика правды?

    «Хорошо,– сказала она.– Я сделаю все, о чем ты просишь, Сюзанна, или Одетта, ли кто там ты есть. Только помоги мне. Уведи меня отсюда».

    Сюзанна Дин выступила вперед. 8

    Женский туалет примыкал в бару отеля, стоило лишь пройти мимо пианиста и повернуть за угол. Две желтокожих, черноволосых, узкоглазых женщины стояли у ряда раковин. Одна мыла руки, вторая поправляла волосы, обе щебетали на своем птичьем языке. Ни одна не обратила внимания на негритянку, которая проследовала мимо них к кабинкам. А несколько мгновений спустя они оставили ее в благословенной тишине, нарушаемой только тихой музыкой, которая доносилась из упрятанных за навесным потолком динамиков.

    Миа видела, как работает защелка, и закрыла кабинку. Уже собралась сесть на сидение унитаза, когда Сюзанна подала голос: «Выверни ее наизнанку».

    «Что?»

    «Рубашку, женщина. Выверни ее наизнанку, ради своего отца!»

    На мгновение Миа застыла, как вкопанная. Никак не могла прийти себя от потрясения, которое испытала в вестибюле. ()

    Таким рубашкам, связанным из грубой пряжи и напоминающим пуловер, в холодную погоду отдавали предпочтение как мужчины, так и женщины Кальи. Одетта Холмс назвала бы ее водолазкой. Никаких пуговиц, поэтому, да, вывернуть ее и надеть снова не составляло труда, но...

    

    По голосу Сюзанны чувствовалось, что она теряет терпение: «Ты собираешься стоять столбом весь день? Выверни ее наизнанку! И на этот раз заправь в джинсы».

    «З... зачем?»

    «С заправленной рубашкой ты будешь выглядеть по– другому», – без запинке ответила Сюзанна, не назвав, правда, истинной причины. Ей хотелось взглянуть на себя ниже талии. Если ее ноги принадлежали Миа, тогда они, скорее всего, были белыми. Они просто представить себя не могла (от этой мысли даже мутило), что тело ее стало двухцветным.

    Миа еще чуть– чуть постояла, потирая подушечками пальцев грубую пряжу рубашки чуть повыше самого большого кровяного пятна, над левой грудью. Снять рубашку через голову. Вывернуть наизнанку! В вестибюле у нее возникали разные мысли (достать из кармана черепашку, вырезанную из слоновой кости, загипнотизировать людей в магазине, возможно, была единственной, которую она могла реализовать на практике), но надеть ту же рубашку, только изнанкой к верху... нет до этого она не додумалась. Еще одно доказательство того, что она едва не впала в панику. Но теперь... ()

    Нужна ли ей Сюзанна на то короткое время, которое предстоит провести в этом запруженном людьми, сбивающем с толку городе, таком непохожим на тихие комнаты замка или пустынные улицы Федика? Только для того, чтобы добраться до пересечения Шестьдесят первой улицы и Лексингуорт?

    «Лексингтон,– поправила женщина, соседка по телу.– Лексингтон– авеню. Ты никак не может этого запомнить, так?»

    Да. Да, она не могла запомнить. И, собственно, почему она не могла запомнить такую ерунду? Возможно, она не бывала в больше– чем– доме, не бывала ни в больше– чем– доме, ни в никаком доме, но ведь она далеко не дура. Тогда почему...

    «Что такое? – спросила Миа. – Чему ты улыбаешься?»

    «Ничему», – ответила другая женщина... но продолжала улыбаться. Просто лыбилась. Миа чувствовала, что лыбилась, и ей это определенно не нравилось. Наверху, в номере 1919, Сюзанна кричала на нее в ужасе и ярости, обвиняла в том, что она, Миа, предала мужчину, которого любила Сюзанна, за которым шла. И действительно, этого хватило, чтобы Миа стало стыдно. Чувство это не доставило ей никакого удовольствия, но она бы предпочла, чтобы женщина, делящая с ней тело, визжала, плакала,

    

    сходила с ума от горя. А улыбка ее нервировала. Эта коричневокожая женщина пыталась обвести ее вокруг пальца, возможно, уже обвела. Такого, понятное дело, быть не могло, она же находится под защитой Короля, но...

    «Скажи мне, чего ты улыбаешься?!»

    «А, не обращай внимания,– ответила Сюзанна, только интонациями она больше напоминала другую, которую звали Детта. Вот ее Миа терпеть не могла. И даже немного побаивалась.– Просто был такой типчик, звали его Зигмунд Фрейд, сладенькая... похотливый козел, но не дурак. Так он сказал, если человек всегда что– то забывает, причина, возможно, в том, что ему хочется это забыть».

    «Это глупо,– холодно ответила Миа. В этот момент открылась дверь и в туалет, в одной из кабинок которого они вели этот мысленный разговор, вошли две женщины, нет, как минимум, три, может, и четыре, щебечущие на птичьем языке и смеющиеся так громко, что Миа аж скрипнула зубами.– Почему у меня должно возникнуть желание забыть место, где они ждут, чтобы помочь мне родить моего ребенка?»

    «Ну, этот Фрейд... умненький, курящий сигары, похотливый козел из Вены... он говорил, что под нашим разумом есть еще один разум, он называл его бессознательным, или подсознанием, или как– то еще. Я не утверждаю, что так оно и есть, но вот он утверждал».

    («Продержись день», – сказал ей Эдди, это она знала точно, вот она и делала, что могла, надеясь, ее старания не приведут к тому, что кроме нее, погибнут еще и Джейк, и Каллагэн).

    «Старый козел Фрейд,– продолжила Детта,– он говорит, что во многих аспектах подсознание и бессознательное умнее того разума, что наверху. Докапывается до истины быстрее, чем верхний разум. И, возможно, твое подсознание понимает, о чем я тебе постоянно толкую, понимает, что твой друг Сейр на самом деле лживый сукин сын, который собирается отнять у тебя твоего ребенка, а потом... ну не знаю, порубить его на куски и скормить его вампирам. Ты же понимаешь, такое блюдо придется им по вку...

    «Замолчи! Заткни свою лживую пасть!»

    У раковин одна из женщин засмеялась так пронзительно, что Миа почувствовала, как ее глаза завибрировали, грозя обратиться в жидкость и вытечь на щеки. Ей хотелось выскочить из кабинки, схватить этих женщин за головы и

    

    

    

    двинуть мордой в зеркало, раз, другой, третий, снова и снова, пока кровь не забрызгает стену до самого потолка, а мозги...

    «Нервы, нервы, – откликнулась женщина из тела, теперь вроде бы Сюзанна.

    «Она лжет! Эта тварь ЛЖЕТ!»

    «Нет,– ответила Сюзанна, и от убежденности, которая звучала в этом коротком ответе, сердце Миа пронзила стрела страха.– Она говорит, что думает, это точно, и она не лжет. Давай Миа, выворачивай рубашку наизнанку».

    С завершающим взрывом смеха птицеженщины покинули туалет. Миа сняла рубашку через голову, обнажив груди Сюзанны, цвета кофе, в который плеснули капельку молока. Ее соски, всегда не больше вишенки, теперь заметно увеличились. Соски, ждущие, когда же их охватит крохотный ротик.

    И действительно, на внутренней стороне рубашки кровяные пятна едва просматривались. Миа надела ее, потом расстегнула джинсы, чтобы засунуть подол внутрь. Сюзанна уставилась на свой живот, чуть повыше островка лобковых волос. Тут ее кожа цветом напоминала молоко, в которое добавили чуть– чуть кофе. А далее начинались белые ноги женщины, с которой она встречалась в галерее замка. Сюзанна знала, спусти Миа джинсы пониже, она бы увидела поцарапанные голени, которые ужа лицезрела, когда Миа, настоящая Миа, смотрела из Дискордии на красное зарево, поднимающееся над замком Короля.

    Увиденное ужасно испугало Сюзанну, и очень быстро (на это ушло не больше мгновения) она поняла причину испуга. Одно дело, если бы Миа заменила только части ног, которые потеряла Одетта Холмс после того, как Джек Морт столкнул ее под колеса поезда подземки. Но белыми были и ее бедра, да и нижняя часть туловища изменила цвет. Что за странная ликантропия5?

    «А началось все с кражи ребенка, – весело воскликнула Детта.– Скоро у тебя будет белый живот... белые груди... белая шея... белые щеки...»

    «Перестань,– осадила ее Сюзанна, но когда Детта Уокер прислушивалась к ее требованиям? Ее или кого– то еще?

    «А потом, напоследок, и твои мозги станут белыми, девочка! Они станут мозгами Миа! И разве это будет несправедливо? Отнюдь! Ты полностью превратишься в Миа! И на тебя наплюют, если ты вдруг захочешь сесть за руль!»

    Ликантропия – превращение, скажем, из человека в волка или другого дикого зверя

    

    Потом бедра скрылись под подолом рубашки, Миа застегнула джинсы, села на сидение унитаза. Перед глазами оказалась надпись на двери: «БАНГО СКАНК ЖДЕТ КОРОЛЯ».

    «Кто такой Банго Сканк»? – спросила Миа.

    «Понятия не имею».

    «Я думаю,– слова давались нелегко, но Миа выдавила их из себя. – Я думаю, что должна поблагодарить тебя».

    Сюзанна ответила без малейшей заминки: «Поблагодари меня правдой».

    «Сначала скажи, почему ты все– таки помогла мне, после того, как я...»

    На этот раз Миа не смогла закончить предложение. Ей нравилось полагать себя храброй, и храбрость свою она поставила на службу малому... но на этот раз она не смогла закончить предложение.

    «После того, как ты предала мужчину, которого я люблю, тем, кто, если уж докапываться до сути, служит Алому Королю? После того, как ты не нашла ничего плохого в том, что они убьют самого дорогого мне человека, при условии, ты сохранишь своего любимчика? Ты хочешь услышать ответ именно на этот вопрос?

    Миа конечно, не понравилась тирада Сюзанны. Совершенно не понравилась. Но свое недовольство она оставила при себе. Пришлось.

    «Да, женщина, если тебя это не затруднит».

    На этот раз ей ответила другая, голосом – грубым, лающим, насмешливым, торжествующим, сочащемся ненавистью

    – более неприятным, чем пронзительный смех птицеженщин. Куда как более неприятным.

    «Потому что мои мальчики остались живехоньки, вот почему! Выдали этим козлам по полной программе! Тех, кого они не пристрелили, разорвало в клочья!»

    Миа как– то сразу стало не по себе. Правду говорила эта противная женщина или нет, но она верила в свои слова. И если Роланд и Эдди Дин до сих пор живы, может, Алый Король не так силен, не так всемогущ, как ей об этом говорили? А в таком случае, не обманули ли ее, обещая...

    «Перестань, перестань, нельзя так думать!»

    «Есть и другая причина, по которой я помогла», – грубый голос ушел, уступив место второму. По крайней мере, на какое– то время.

    «Какая?» «Это и мой ребенок,– ответила Сюзанна.– Я не хочу, чтобы его убили».

    

    «Я тебе не верю».

    Но она поверила. Потому что женщина, соседствующая с ней в теле, говорила правду: Мордред Дискейн и Дискордия принадлежали им обоим. Плохой было наплевать на малого, но Сюзанна, вторая, чувствовала его притяжение. И, если она права насчет Сейра и тех, кто ждал в «Дикси– Пиг»... если они лгуны и мошенники...

    «Хватит. Хватит. Мне некуда идти, кроме как к ним».

    «Есть,– быстро ответила Сюзанна.– С Черным Тринадцатым ты можешь пойти, куда угодно».

    «Ты не понимаешь. Он будет преследовать меня. Преследовать шар».

    «Ты права. Я не понимаю,– на самом деле Сюзанна уже понимала, во всяком случае, думала, что понимает, но.... «Продержись день», – сказал он.

    «Хорошо, постараюсь объяснить. Я сама понимаю не все, кое– чего просто не знаю, но скажу тебе все, что смогу».

    «Спасибо т...», – на полуслове Сюзанна начала падать, вновь, как Алису ее понесло по кроличьей норке. Сквозь унитаз, сквозь пол, через трубы, проходящими под полом, в другой мир. 9

12



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.