Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Игра джералда
Игра джералда

Со временем Джесси пришла к выводу, что от этой концепции беременности попахивает идиотизмом. Но почему именно Кэрен, которая всегда интересовалась, горит ли свет в холодильнике, когда захлопываешь его дверцу, почему именно она придумала это?

Тем не менее сейчас эта идея поразила ее своей логичностью. Если можно заиметь ребенка от прикосновения языка, если это бывает, значит...

А твердая вещь сильно давила - та самая вещь, которая вовсе не была седлом велосипеда или рукояткой молотка. Джесси попробовала сомкнуть ноги - движение, естественное для нее, но не для него. Он замычал - это был болезненный и пугающий звук - и прижал пальцы к ее лобку так, что стало немного больно. Она напряглась и застонала.

«Я не хочу, - подумала она, - я не хочу ничего такого. Что бы это ни было, это гадко, страшно, стыдно...» ()

Сознание оставило ее...

*** Когда к ней вернулось сознание, у него был снова нормальный голос, из которого ушло страшное возбуждение. Теперь было ясно, что он чувствовал: глубокое облегчение. И что бы ни произошло, это было уже позади.

- Папа...

- Не надо, не говори. Твое время кончилось. Он осторожно забрал у нее коробочку с кусками дымчатого стекла. При этом он еще более нежно поцеловал ее шею. А Джесси, пытаясь собрать свои растрепанные чувства, смотрела на смутную мглу, охватившую озеро. Она слышала отдаленный крик совы; кузнечиков на лужайке обмануло солнечное затмение, и они начали свои вечерние песни. Перед глазами Джесси плыло отраженное изображение - круглый черный диск, окруженный неровным оранжево-зеленоватым ореолом, и она подумала: «Если я смотрела на него слишком долго и сожгла роговицу, значит, я буду теперь видеть его всю жизнь, как ослепшие видят вспышку, которая их ослепила».

- Почему бы тебе не пойти в дом и не надеть джинсы, девочка? Мне кажется, что в летнем платье теперь прохладно.

Он говорил скучным, ровным голосом, который как бы упрекал ее за идею надеть летнее платье. Тут ей пришла в голову новая мысль: а что если он решит, что должен сообщить обо всем этом маме? Эта возможность была настолько кошмарной, что Джесси заплакала.

- Прости, папочка, - плакала она, обняв его и прижав к его плечу лицо и ощущая слабый, еле уловимый аромат одеколона или лосьона и чего-то еще. - Если я что-то сделала не так, прости меня.

- Боже, что ты, - сказал он все тем же скучным, озабоченным голосом, словно сомневаясь, стоит ли рассказать Салли о том, что тут натворила Джесси, или лучше это спрятать куда подальше. - Ты не сделала ничего дурного, дочка.

- Ты еще любишь меня? - настаивала она, и вдруг поняла, что страшно рискует, задавая такой вопрос, - ведь ответ может уничтожить ее, - но она должна была спросить, должна.

- Конечно, - ответил он сразу, и немного тепла снова появилось в его голосе, когда он это сказал, так что она поняла: это правда, но тем не менее смутно чувствовала какую-то перемену в отношении к ней.

Она догадывалась, что это как-то связано с его странным поведением, однако совершенно не представляла, насколько серьезно то, что случилось. Она снова вспомнила рассказы Кэрен Окойн и тут же поспешила забыть об этом. Это была чепуха, да к тому же он и не засовывал свой язык ей в рот.

Джесси вдруг услышала голос мамы, которая говорила громко и сердито: «Разве не верно говорят, что скрипучее колесо всегда требует много смазки?»

Она почувствовала теплое мокрое пятно на трусиках. Оно прилипло к ее телу в промежности. «Да, - подумала она. - Верно, скрипучее колесо требует много смазки».

- Папочка...

Он поднял ладонь запрещающим жестом, который он всегда делал за столом, когда ее мать или Мэдди (чаще мать) входили в раж. Джесси не могла вспомнить ни одного случая, чтобы папа делал этот жест в ее сторону, и этот факт усилил ощущение, что сейчас произошло нечто ужасно скверное и в результате ужасной ошибки, которую она совершила (возможно, надев летнее платье?), должны случиться важные, неизбежные перемены. Эта мысль породила чувство отчаяния.

- Джесси?

- Да, папа?

- То, что случилось, - начал Том, потом откашлялся и повторил снова:

- Нам надо поговорить, дочка, о том, что случилось. Но не сейчас. Иди в дом, прими душ и переоденься. Поспеши, и ты успеешь к концу затмения.

Она потеряла всякий интерес к затмению, хотя не призналась ему в этом. Она просто кивнула, пошла, потом обернулась:

- Папочка, все хорошо?

Он выглядел растерянным и смятенным.., и тут Джесси поняла, что он чувствует себя так же плохо, как и она. Даже, может быть, еще хуже.

- Да, - сказал он неуверенно. - Но все же иди и приведи себя в порядок.

- Да-да, сейчас.

Она изо всех сил попыталась улыбнуться, и это даже немного получилось. Отец, помедлив, улыбнулся тоже. Это на миг принесло облегчение, и на душе перестали скрести кошки. Но когда она поднялась в большую верхнюю спальню, которую делила с Мэдди, кошки начали скрести снова. И самым худшим было опасение, а вдруг он расскажет матери о том, что случилось. А что скажет она?

Спальня была разделена одежной вешалкой, которая стояла посередине. Они с Мэдди вешали сюда разное старье, а потом разрисовывали его акварельными красками Уилла. Это развешивание и рисование очень их развлекало, но теперь показалось глупой забавой, и вообще изломанная тень вешалки металась по комнате, как чудовище. И даже терпкий запах сосновой смолы, который ей так нравился, показался сегодня тяжелым и вязким, как освежитель воздуха, который не может скрыть вонь.

«Это наша Джесси: скрипучее колесо. Она никогда не согласится, не удостоверившись, что все так, как она хочет. Она не любит чужих планов, но должна исполнить свой собственный».

Джесси пошла в ванную, пытаясь забыть голос матери и понимая, что не сможет. Она включила свет, рывком сняла с себя платье и бросила его в грязное, испытав облегчение. Расширившимися зрачками она смотрела на себя в зеркало и видела лицо маленькой девочки со взрослой прической, причем теперь из укладки выскочили пряди. И тело было телом девочки - худое и с узкими бедрами - хотя, как в деревце, в нем совершалась какая-то невидимая работа. Оно уже менялось, и что-то такое оно сейчас сотворило с ее отцом.

Ее внимание привлекло мокрое пятно на трусиках. Она сняла их - хлопковые трусики фирмы «Сирс», когда-то зеленые, но теперь побледневшие до сероватого, - и с любопытством и страхом посмотрела на них, растянув пальцами резинку. Да, что-то было внизу, но это был не пот и не моча. На зубную пасту это было тоже не похоже, никогда не видела она такой пасты. Скорее светлая паста для мойки кафеля. Джесси опустила голову и понюхала. Слабый запах слегка напоминал приморский лиман в жару, когда стоит тишина и пахнет солями. Однажды она дала отцу стакан такой воды и спросила, может ли он определить запах. Он покачал головой.

- Не-а, - усмехнулся он, - ничего не чувствую, но это не значит, что его тут нет. Это значит просто, что я много курю, черт меня дери. Минеральные соли, вот и все.

Минеральные соли, подумала она теперь, стоя перед зеркалом в ванной, и вдохнула этот запах снова. Он нравился ей, хотя она не могла бы объяснить, почему.

Затем заговорил более уверенный голос. В день затмения он звучал, как голос ее матери (которая называла ее чушкой, когда та что-нибудь ломала или забывала о своих обязанностях), но Джесси чувствовала, что это просто ее собственный голос. И если он был слегка груб и излишне категоричен, то объяснялось это тем, что ему было еще, конечно, рано появляться. Но он появился - появился и теперь старался помочь ей собраться с мыслями. Она нашла его уверенность успокоительной.

«Эта штука, чушка, - то самое, о чем говорила Синди Лессард. - мужской огонь, понимаешь? Я думаю, ты должна быть благодарна, что это очутилось на твоих трусиках, а не где-то в тебе, и не рассказывай себе сказки насчет минеральных солей и прочей чепухи. Кэрен Окойн - идиотка, потому что нельзя так глупо обманывать девочек.

А вот Синди Лессард видела эту штуку, а теперь и ты ее видела тоже. Мужской огоны».

С внезапным отвращением - не к самому веществу, а к тому, откуда оно явилось, - она швырнула трусики в грязное белье поверх платья. Затем вдруг она представила мать, которая разбирает белье, прежде чем пойти стирать его в нижней комнате, где она обычно проводила стирку, и вот она находит в корзине эти трусики. Что она подумает?..

Ее отвращение обернулось чувством ужаса перед непоправимой ошибкой, и Джесси стремительно схватила трусики из корзины. Снова этот слабый, одурманивающий запах заполнил ее ноздри. Устрицы и медь, подумала она, и больше ничего не успела подумать: она обернулась к унитазу, сжав трусики в руке, и ее вытошнило. Она быстро спустила воду, чтобы не ударил в нос запах полупереваренного бутерброда, закрыла крышку и вытерла рот. Страх, что ей придется провести много времени перед этим устройством, прошел. Желудок, видимо, успокоился. Только бы не встретить снова этот смешанный запах устриц и меди...

Задержав дыхание, она пустила воду, быстро простирнула трусики, выжала их и снова бросила в корзину. Потом глубоко вздохнула, откидывая волосы назад двумя руками; если мама спросит, что это за пара мокрых трусиков в корзине с грязным бельем...

«Ты уже мыслишь как преступница, - произнес голос, который позже будет принадлежать Хорошей Жене. - Потом сможешь все обдумать, а сейчас нужно закончить это маленькое дело!»

Хорошо. Джесси снова нервно разгладила волосы, хотя они были уже в относительном порядке. Если мать спросит, откуда взялись мокрые трусики, она ответит, что было жарко и она искупалась в них, а летом на озере это естественно.

«Тогда, чушка, позаботься о том, чтобы и майка была мокрой, поняла?»

«Конечно, - согласилась она, - хорошая мысль».

Она надела халат, висевший на двери ванной, и вернулась в комнату, чтобы взять майку, которая была на ней утром, когда ее мама, сестра и брат уезжали.., тысячу лет тому назад. Она опустилась на колени и стала искать под кроватью.

«Другая женщина тоже что-то ищет, - заметил голос. - и у нее в ноздрях тот же запах. Запах, похожий на запах меди и устриц».

Джесси слышала и не слышала. Ее внимание было сосредоточено на поисках майки. Она нашла ее вместе с шортами под кроватью.

«Он из колодца, - продолжал голос, - запах доносится из колодца...»

«Да-да, - подумала Джесси, хватая одежду и возвращаясь в ванную. - Из колодца донесется.., прямо стихи, да и только».

«Она столкнула его в колодец, - сказал голос, и это она наконец услышала. Джесси остановилась, как громом пораженная, с широко расширенными зрачками в дверях ванной. Теперь она была испугана как-то совершенно иначе, смертельно испугана. Она осознала, что этот голос не был похож на остальные: такие голоса далеких радиостанций она ловила ночью по приемнику при хорошей погоде, и казалось, что они долетают с другой планеты.

«Не так далеко, Джесси: та женщина тоже на тропе затмения».

Одним духом она убежала по лестнице на второй этаж. Она видела кусты смородины без признаков тени под потемневшим от затмения небом: ее преследовал отчетливый запах морской соли. Джесси увидела загорелую женщину в простом платье с выгоревшими волосами, собранными в пучок. Она стояла на коленях перед рассыпавшимися щепками; рядом лежала белая ткань. Джесси была уверена, что она оступилась.

- Кто вы? - спросила она женщину, но та исчезла.., если вообще тут когда-либо появлялась.

Джесси оглянулась, чтобы убедиться, что загорелой женщины нет сзади; ее там не было. Джесси была одна.

Она перевела взгляд на свои руки и увидела, что они покрыты гусиной кожей.

«Не надо было терять головы, - прошептал голос, который потом будет принадлежать Хорошей Жене Бюлингейм, - ты вела себя ужасно, ужасно и теперь будешь расплачиваться за то, что потеряла голову».

«Я не потеряла. - ответила Джесси. Она посмотрела на свое бледное, безжизненное лицо в зеркале ванной. - Нет!»

Она стояла минуту в напряжении, как вкопанная, ожидая услышать голоса или увидеть эту женщину, которая оступилась, рассыпав охапку щепок по земле, но ничего больше не услышала и не увидела. Этот страшный некто, который сказал ей, что какая-то она толкнула кого-то его в какой-то там колодец, тоже, видимо, исчез.

«Очнись, милая, - посоветовал голос, который в будущем окажется голосом Рут, и Джесси ясно осознала, что голос советовал ей идти. - У тебя в голове сегодня сумбур. Я не стала бы думать ни о чем, вот и все». ( )

Это был очень нужный совет. Джесси быстро сунула майку под кран, намочила ее, отжала, потом ступила под душ и обдалась водой. Наскоро вытеревшись, быстро вышла из ванной. Обычно она не надевала халат, чтобы пробежать в комнату, но теперь запахнула его, не застегивая.

Она замедлила шаг в дверях, закусив губу и прося Всевышнего, чтобы эти смутные голоса не вернулись. Чтобы у нее снова не возникло этих образов или галлюцинаций. Все было пока спокойно. Она сбросила халат на кровать и достала свежие шорты и майку из шкафа.

«У нее тот же самый запах, - подумала она. - Кто бы ни была эта женщина, у нее тот же запах, идущий из колодца, куда она столкнула мужчину, и это все от затмения. Я увере...»

Она повернулась со свежей майкой в руке и остановилась. Отец стоял в дверях, глядя на нее.

Глава 19

Джесси проснулась при бледном свете зари; в ее сознании еще маячил образ женщины с волосами, собранными в обычный пучок, как это делают крестьянки, женщины, споткнувшейся у кустов смородины и растерянно глядевшей на рассыпанные щепки. То ли во сне, то ли наяву стоял тот же ужасный запах. Джесси не вспоминала об этой женщине уже давно, и теперь, вынырнув из своих переживаний почти тридцатилетней давности, она подумала, что ей сегодня дано сверхъестественное видение событий того дня.

Сейчас все это не имело значения - ни то, что случилось с ней на веранде, ни случившееся позже, когда она обернулась и увидела отца, стоящего в дверях спальни. Все это произошло очень давно, а вот сегодня...

Она лежала на подушке и смотрела на свои скованные руки. Она чувствовала себя такой же бессильной и беспомощной, как муха в паутине, до которой уже добрался паук, и она ничего не хотела - только снова заснуть, заснуть навсегда и без снов.

Но такого счастья она не заслужила.

Где-то рядом с ней раздавалось жужжание. Ее первая мысль была о будильнике. Вторая, после двух или трех минут настороженного вслушивания с широко раскрытыми от страха глазами, - сработал детектор дыма. Эта вновь пробудило в ней надежду, что помогло окончательно проснуться. Нет, это не будильник и не детектор дыма, этот звук больше похож на.., этих...

«Это мухи, милая, и ничего больше, - раздался голос, который не шутил, только теперь он звучал устало и безнадежно. - Осенние мухи, которым ничего уже не светило, кроме зимней спячки, а теперь они получили неожиданный подарок в виде бывшего Джералда Бюлингейма, в прошлом адвоката и любителя наручников».

- Господи, когда же кончится этот кошмар, - пробормотала Джесси. Она с трудом узнала свой голос.

Джесси посмотрела на правую руку, перевела взгляд на плечо (которое она чувствовала), а затем на левую руку. С внезапным ужасом она поняла, что смотрит на свои руки теперь совершенно иначе - как на мебель, выставленную в витрине магазина. Казалось, что они не имеют ничего общего с Джесси Мэхаут Бюлингейм, и в этом, в сущности, не было ничего странного: она совершенно их не чувствовала. Ощущения появлялись ближе к плечам.

Джесси попыталась подтянуться в постели повыше и обнаружила, что атрофия рук зашла дальше, чем она предполагала: они не только отказывались подтянуть ее, но и сами не шевелились. Они совершенно игнорировали все приказы ее разума. Она взглянула еще раз на свои руки, и теперь они уже не показались ей мебелью. Теперь они казались безжизненными кусками мяса, которые висят на крючьях в магазине. Это вызвало у нее пронзительный вопль отчаяния.

Не следует так себя вести. Руки не действуют, во всяком случае пока, но кричать и сходить с ума по этому поводу нет смысла: не поможет. А как пальцы? Если она сможет обхватить пальцами стойки кровати, тогда...

Увы. Пальцы оказались столь же беспомощны, как и руки в целом. После минуты усилий Джесси была вознаграждена лишь слабым движением мизинца.

- Господи, - произнесла она еле слышно дрожащим голосом. В нем ничего не было, кроме безнадежности и страха.

Конечно, люди часто гибнут. Она видела за свою жизнь сотни, может быть, даже тысячи раз смерть в теленовостях. Тела, вытаскиваемые из смятых в лепешку машин, из развалин, торчащие из-под покрывал ноги и горящие здания на заднем плане, очевидцы с бледными лицами, рассказывающие обо всем этом ужасе... Она видела бесформенную массу Джона Белуши, выброшенного из отеля «Шато Мормон» в Лос-Анджелесе: видела гибель гимнаста Карла Валенды, когда он потерял равновесие и упал на трос, по которому пытался пройти над улицей между двумя курортными отелями: ему удалось на какой-то миг ухватиться за трос, но потом он нырнул к своей смерти. Телевизионные станции показывали этот эпизод снова и снова, как будто смаковали страшную гибель человека.

Поэтому Джесси знала, как умирают люди в несчастных случаях, но до последних суток она не могла постичь, что происходит в душе у таких людей, когда они вдруг осознают, что больше никогда не выпьют стакан сока, не примут участие ни в одной телевйкторине, не позовут друзей на покер и не восхитятся идеей провести вечер четверга в магазинах. Никогда больше ни вина, ни поцелуев, ни морского купания. Любой час в жизни может быть последним.

«И вот это утро, по всей вероятности, окажется таковым, - подумала Джесси. - И наш милый домик в лесу на берегу озера вполне может появиться в пятничных или субботних новостях. И телекомментатор Дуг Роу в своем отвратительном белом плаще будет вещать в микрофон: «М-да, это вот тот самый дом, где так ужасно закончили жизнь известный портлендский адвокат Джералд Бюлингейм и его жена Джесси». А потом он передаст эфир студии, и Билл Грин как ни в чем не бывало станет рассказывать о спорте. И все это не враки Рут или болтовня милашки - Хорошей Жены. Это...»

Джесси понимала, что именно так и будет. Это нелепый несчастный случай, в который трудно поверить, когда читаешь такое сообщение утренней газеты мужу, жующему грейпфрут. Просто глупый несчастный случай, только сегодня он произошел с ней. И постоянные вопли ее рассудка, что это была беспечность, случайность, нелепая ошибка, совершенно неуместны. На том свете нет отдела жалоб, где она могла бы объяснить, что это Джералд придумал наручники, так что было несправедливо оставлять ее в них. Надеяться ей не на кого. Спасение ниоткуда не придет. Она должна рассчитывать только на себя.

Джесси откашлялась, закрыла глаза и заговорила в потолок:

- Боже, дай мне спокойствие принять вещи, которых я не могу изменить, мужество изменить то, что я могу, и мудрость понять разницу между ними. Аминь.

Однако просьба не была услышана. Джесси не ощущала ни спокойствия, ни мужества, да и с мудростью, видимо, была загвоздка. Рядом с мертвым мужем, в пустом доме, в глухом лесу, прикованная к стойкам кровати, она была похожа на цепную собаку, оставшуюся умирать на заднем дворе, пока ее хозяин отсиживает тридцать дней за вождение в пьяном виде.

- Прошу Тебя, пусть не будет боли... - заговорила она слабым, дрожащим голосом. - Если я должна умереть. Боже, пусть хотя бы без боли. Я не переношу боли!

«Сейчас не нужно думать о смерти, милая, - услышала она голос Рут, который после паузы добавил:

- Всегда остается шанс!»

Хорошо, нет спора: думать о неизбежности смерти - плохая идея. Но что остается?

«Жить», - ответили Рут и Хорошая Жена в один голос.

Жить, отлично. Круг замкнулся. Она снова сосредоточилась на собственных руках.

Руки устали и спят, потому что я спала на них и до сих пор продолжаю на них висеть. Снять с рук собственный вес - задача номер один.

Джесси попыталась подвинуть свое тело выше, используя силу ног, и испытала приступ отчаяния, когда и они поначалу отказались повиноваться.

На минуту она растерялась, потом снова обрела решимость и стала сучить ногами в постели, вверх-вниз, комкая покрывало и простыни. Она тяжело дышала, как велосипедист, берущий последний подъем в марафонской гонке. Ее мышцы, которые теперь просыпались, дрожали и звенели, отзываясь бесчисленными иголочными уколами.

Страх смерти окончательно разбудил ее, но понадобилась вся эта исступленная аэробика. чтобы и сердце заработало в нормальном ритме. Наконец Джесси и в кистях рук стала чувствовать слабые импульсы, долгие и гулкие, как отдаленный гром.

«Если не можешь придумать, как вырваться из наручников, то обдумай хоть, как добыть эти последние два-три глотка воды. Заруби себе на носу, что ты никогда не добудешь их, если твои руки не будут тебе служить!»

Рассветало. Джесси продолжала работать ногами. Пот струился по ее волосам и стекал по щекам, она понимала, что таким образом усугубляет жажду, но выбора не было.

«Нет выбора, милая, действительно, нет».

Наконец ее поясница начала двигаться к изголовью кровати, и раз за разом она напрягала мышцы ног и живота и чувствовала себя все увереннее. Верхняя часть ее тела постепенно приближалась к вертикальному положению. Локти начали болеть, и как только она сняла с рук вес тела, озноб иголочных уколов стал проникать и в верхние мышцы. Она не прекращала двигать ногами, пока не оказалась в более-менее сидячем положении. Джесси перевела дыхание и затем подвигала ногами еще немного.

Струйка пота затекла в ее левый глаз. Она часто-часто поморгала и тряхнула головой, чтобы смахнуть пот, и почувствовала, как просыпаются и отзываются ноющей болью мышцы». Наконец она достигла сидячего положения и на минуту застыла в изнеможении.

Джесси откинула голову и еще раз стряхнула пот. Новая судорога потрясла ее: она была гораздо сильнее. Будто кто-то беспощадный закрутил шнур вокруг ее плеча и потом резко дернул. Она, задыхаясь, глотала воздух, ее ногти впились в ладони, на пальцах показалась кровь. Глаза были полузакрыты, но слезы все равно пробирались по бурым впадинам глазниц и текли по щекам, смешиваясь со струйками пота. Джесси не могла сдержать стонов боли и отчаяния. «Держись, стерва!» - крикнула Рут. Бездомный пес дотащился до спуска к озеру как раз на зорьке, и его уши встрепенулись при звуке ее голоса. На морде появилось выражение, соответствующее человеческому чувству изумления.

Следующая судорога, сопровождаемая ослепительной вспышкой боли, вцепилась в левый трицепс вплоть до подмышки, и ее проклятия превратились в долгий, протяжный визг. Однако Джесси не перестала двигать ногами. Разум ее отключился, но она продолжала бороться.

Глава 20

Когда эти жуткие судороги прошли - во всяком случае, Джесси надеялась, что они не возобновятся, - она попыталась восстановить дыхание, облокотившись на решетку изголовья кровати: ее глаза были закрыты, а дыхание постепенно замедлялось и выравнивалось. Жажда прошла, и она почувствовала себя на удивление хорошо. «Все познается в сравнении, - отметила она. - И думается лучше после физических упражнений».

Да, ее мозг был ясен. Приступ отчаяния рассеялся, как туман после сильного ветра, и теперь Джесси могла нормально мыслить; она снова чувствовала себя здоровой. Она удивилась этой способности мозга приспосабливаться к любой ситуации и своей решимости во что бы то ни стало выжить. «Как хорошо было бы сейчас выпить кофе», - вздохнула она.

Образ кофе - черного, да еще в ее любимой чашке с голубыми цветами - заставил ее облизать губы. По ассоциации она вспомнила и о телевизионной программе «Сегодня». Если ее биологические часы не ошибались, программа выходит в эфир как раз в эти минуты, и жители Америки - в основном не прикованные наручниками - сидят на столами в своих гостиных, пьют кофе и сок, едят ветчину, яичницу, а может, и эту крупу, которая успокаивает сердце и одновременно возбуждает кишечник. Они смотрят на Брайана Гамбела и Кэйт Корик, а те перешучиваются с Джо Гараджола. А чуть позже появится Уильям Скотт с парочкой счастливых столетников. Там будут гости: один будет говорить о том, что надо делать, чтобы ваши щенки не ели тапочки, а другой расскажет о своей последней картине. И никому из них не придет в голову, что творится сейчас в Западном Мэне: одна из их более или менее постоянных зрительниц не включила сегодня ящик потому, что прикована к кровати наручниками, а в нескольких метрах от нее лежит ее мертвый голый муж, уже изрядно поеденный бродячим псом.

Она повернула голову направо и посмотрела на бокал, который Джералд только вчера поставил на свой край полки. Она подумала о том, что пять лет назад этого бокала здесь не было, но по мере роста потребления Джералдом виски перед сном росло потребление и других напитков - он пил галлоны содовой, холодного чая и воды. Для него выражение «пьет» имело первоначальный и широкий смысл.

«Ладно, - подумала она, - теперь у него нет этой проблемы».

Бокал стоял на том же месте: даже если ее ночной визитер не был сном («Не говори глупостей, разумеется, это не сон», - нервно вмешалась милашка), жажды он не испытывал. ()

«Сейчас я возьму этот бокал, - решила Джесси. - и буду очень осторожна - вдруг появятся новые судороги. Есть вопросы?»

Вопросов не было, и на этот раз взять бокал оказалось совсем просто. Она открыла еще одно преимущество: высохнув, карточка сохранила приданную ей форму. Теперь это была странная геометрическая фигура - косой конус, и она стала гораздо удобнее, чем вчера. Поэтому выпить оставшуюся воду было даже проще, чем достать бокал. И когда Джесси услышала, как бумага скребется о пустой теперь бокал, она подумала, что вчера потеряла много воды, не подготовившись как следует. Однако теперь жалеть было поздно.

Несколько глотков только обострили жажду, но делать было нечего. Она осторожно поставила бокал обратно на полку и поиронизировала над собой. Привычки в некоторых обстоятельствах становятся смешными. Почему она рискнула новой судорогой, но все же поставила бокал обратно на полку, а не швырнула его в стену, чтобы кругом разлетелись осколки? А потому, что нужны Чистота и Порядок, вот почему. Это одна из привычек, которые Салли Мэхаут воспитала в своей дочке, в своем скрипучем колесе, которое всегда требовало много смазки и никогда не могло успокоиться, - своей маленькой дочке, которая могла пойти на что угодно, даже соблазнить собственного отца, лишь бы все было так, как ей хочется.

В ее памяти всплыла фигура матери, какой Джесси видела ее так часто в последние годы: щеки пылают от возбуждения, губы сжаты, ноздри вздрагивают, кулаки на бедрах.

- Да, она этому не удивилась бы, - прошептала Джесси, - не правда ли? Она относилась ко мне несправедливо!

Да, Салли было далеко до идеальной матери. Особенно в те годы, когда ее брак с Томом все больше напоминал изношенную, неухоженную машину. В последние годы ее поведение стало совершенно невыносимым. Ее раздражение и подозрения не касались Уилла, но обеих дочерей она часто пугала своими речами и поступками.

После смерти отца она резко изменилась. Письма, которые Джесси получала в последнее время из Аризоны, были просто банальными и скучными записками старухи, жившей телевизором и воспоминаниями молодости. Она, видимо, совсем забыла, как однажды, выйдя из себя, орала, что, если Мэдди еще раз бросит свой тампон в таз, не завернув предварительно в туалетную бумагу, она ее убьет. И как в одно воскресное утро без видимой причины ворвалась в спальню Джесси, швырнула в нее пару туфель и вылетела прочь.

Иногда, получая открытки от матери («У меня все хорошо, милая, пришла весточка от Мэдди, она мне часто пишет, жара спала, и аппетит у меня теперь нормальный»), Джесси ощущала неодолимое желание схватить телефонную трубку, набрать номер матери и крикнуть ей: «Ты что, все забыла, мать? Забыла, как швыряла в меня туфли? Как ни за что ни про что разбила мою любимую вазу, а я подумала, что отец все тебе рассказал, хотя со дня затмения тогда прошло уже три года? Ты забыла, как пугала нас своими воплями и слезами?»

«Это несправедливо, Джесси, нехорошо и отдает неблагодарностью.

Нехорошо, возможно, но это правда.

Если бы она знала, что произошло в день солнечного затмения...».

*** Образ матери появился и исчез слишком быстро, чтобы можно было все рассмотреть: волосы закрывают лицо, как капюшон паломника: несколько неприятных, безобразных людей, указывающих на Джесси пальцами. В основном женщины.

Мать скорее всего не сказала бы этого прямо, но она, конечно, подумала бы, что виновата Джесси, даже могла решить, что это было продуманное соблазнение. От скрипучего колеса до Лолиты не так далеко, верно? Но если бы она все же узнала о том, что произошло между ее мужем и дочерью, она не стала бы устраивать скандал - она бы просто ушла.

Неужели не усомнилась бы? Конечно, нет. На это не последовало никакого возражения, и тут пришло внезапное прозрение, к которому Джесси шла почти тридцать лет. Отец читал ее, как открытую книгу, - он знал ее секреты так же, как знал акустику коттеджа у озера.

Она была не соблазнительницей, а жертвой. Джесси боялась потока отрицательных эмоций за этим печальным выводом - ведь она стала игрушкой человека, чья первая и главная задача заключалась в том, чтобы любить и оберегать ее. Но эмоций не было. Возможно, это объяснялось улучшением ее состояния. Мысль эта принесла облегчение: как бы ни было мерзко случившееся, теперь все встало на свои места. Она была поражена тем, что столько лет старалась не посещать этот закоулок памяти и он мучил ее. И как много решений в своей жизни она приняла под прямым или косвенным влиянием того, что произошло, когда она сидела на коленях у отца, глядя через кусочки задымленного стекла на черный кружок в небе. И не было ли сегодняшнее ее положение результатом того, что случилось в день затмения?

«Нет, это уж слишком, - подумала она. - Вот если бы он изнасиловал меня, все было бы иначе. А так.., это было просто происшествие, конечно, неприятное, но если ты хочешь узнать, что такое настоящая беда, то посмотри на себя и вокруг сейчас. Точно так же я могла бы винить миссис Жилетт за то, что она ударила меня по руке, когда мне было четыре года. Или прочие грехи, которые я не отмолила. К тому же то, что он сделал со мной на веранде, имело продолжение в спальне».

И не нужно сна, чтобы этот эпизод явился перед ее глазами: он всегда был тут, только руку протяни.

Глава 21

Когда она увидела отца, стоявшего в дверях спальни, первым инстинктивным движением было скрестить руки и закрыть груди. Потом она встретила печальный, виноватый взгляд его глаз и опять опустила руки, хотя и чувствовала, как краска выступает на щеках, делая ее лицо, она знала это, неживым, кукольным. Ей пока нечего (ну почти нечего) было скрывать, однако она чувствовала себя совершенно незащищенной и настолько смущенной, что ощутила, как с головы до ног покрылась гусиной кожей. Она вдруг подумала:

«А что если они вернутся раньше? А что если она войдет сейчас и застанет меня вот так, без майки?».

Смущение обратилось в стыд, стыд - в страх, и все же, когда Джесси натянула майку и начала ее поправлять, она ощущала, что ее переполняет другое, более сильное чувство: это был гнев, почти такая же ярость, как и вчера, как в тот момент, когда поняла - Джералд знает, что она имеет в виду, но делает вид, будто не понял этого.

Она рассердилась, потому что не хотела испытывать смущение и страх. Все же это был

9



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.