Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Игра джералда
Игра джералда

Фармасеути-калс». Это очень важное дело.., рискованное дело. В данный момент иметь дело с «Брукингсом» все равно, что носить шляпу со взрывчаткой. Знаешь, я буду откровенен с тобой: даже если бы я мог, мне бы не хотелось туда ехать. Эта мадам Жилетт и правда странная. Хотя я с ней могу ладить. А этот слизняк Слифорт, подумай...

- Тише там!

- Не беспокойся. Уилл и Мэдди внизу, а Джесси на веранде.., видишь ее?

В этот момент Джесси вдруг поняла совершенно ясно, что отцу известна акустика их дома и он знает, что дочь слышит каждое слово их разговора. И он явно хочет, чтобы она слышала каждое слово. Маленькие горячие иголки побежали по ее спине и ногам.

- Мне следовало бы давно понять, что дело в Дике Слифорте! - Голос матери был сердитым и удивленным - комбинация, которая заставила Джесси покачать головой. Только взрослым удается так странно совмещать эмоции, и если бы чувства были едой, то чувства взрослых людей напоминали бы ей мясо под шоколадом, или тушеную картошку с ананасами, или какие-нибудь бисквиты, но не под сахарной пудрой, а с перцем. Джесси решила, что быть взрослым - это скорее наказание, чем награда. - Это действительно смешно. Том. Человек когда-то пытался ухаживать за мной. Но вел себя достойно. Полли Бергерон сказала мне, что он не собирается ехать...

- Ну и черт с ним, - сказал отец сухо. - Что, мы ему теперь пошлем поздравление или почетный значок, Салли?

- Не иронизируй. Ты чуть не побил его...

- Действительно! Когда хозяин дома заходит на кухню с бокалом в руках и находит там соседа, лапающего свою, то есть мою, жену...

- Да ладно тебе, - сказала Салли примирительно, однако Джесси показалось, что мать довольна услышанным. Все любопытнее и любопытнее. - Просто пора понять, что Дик Слифорт - безобидный человек, а Адриэн Жилетт - просто старая одинокая женщина, которая однажды неудачно пошутила! И не сердись на меня. Том.

Джесси опустила глаза и увидела, что книжка в ее руках уже давно закрыта. Как же могла ее мать, женщина, которая окончила колледж cum laude (что бы это ни значило), так плохо разбираться в людях? Это невероятно. Неудачной шуткой обидели ее дочь. И тем не менее Салли Мэхаут, столкнувшись с выбором между старой уродкой, которая жила через дорогу, и своей дочерью, выбрала Тьфу-Тьфу. Ничего себе выбор, а?

«Вот поэтому я и папина дочка. Я никогда не скажу ей этого, а сама она никогда не поймет».

Джесси расслабилась и опустила книгу. Миссис Жилетт все прекрасно понимала, и это была не добрая шутка, а злоба, хотя ее отец прав, предполагая, что она уже давно не боится этой старой коровы. И пусть ее мать говорит что угодно, кого это волнует? Она все равно останется со своим папой. Да, она останется тут с палочкой, и не будет рядом опостылевшей Тьфу-Тьфу, и пусть всегда будет так, потому что...

- Потому что он за меня, - промурлыкала она.

Да, тут и была самая суть. Папа был за нее, а мама - против нее.

*** Джесси заметила слабый свет первой звезды на темнеющем небе и вдруг поняла, что сидит тут, на веранде, слушая их разговор о затмении - и о ней лично - уже минут сорок. В тот вечер она сделала интересное наблюдение: время летит очень быстро, когда подслушиваешь разговоры о себе.

Без всякой задней мысли она сложила ладонь трубочкой и, глядя на звезду, сообщила ей свое желание. А ее желание, которое теперь рассматривалось на звездном совете, заключалось в том, что она хочет провести время вдвоем с папочкой. Два человека, которые знают, как защитить друг друга, сидят на веранде и едят Burgers вдвоем.., как муж и жена, прожившие жизнь вместе.

- А что касается Дика Слифорта, так он позже передо мной извинился. Не помню, Том, говорила я тебе об этом или нет...

- Говорила. Но я не помню, чтобы он когда-либо извинился передо мной.

- Видимо, он боялся, что ты ответишь ему кулаками или выкинешь какую-нибудь подобную штуку. - отвечала Салли, опять-таки тоном, который Джесси нашла очень странным: там была смесь доброго юмора, удовлетворения и мягкого укора, и Джесси на секунду задумалась, может ли человек, говоря таким образом, считаться нормальным. - Кроме того, я хочу тебе сказать еще одно об Адриэн Жилетт, прежде чем мы оставим эту тему...

- Я тебя слушаю.

- Она рассказала мне - это было в пятьдесят девятом, то есть через два года, - что у нее тогда были женские дела. Она не упоминала конкретно Джесси и этот инцидент с бисквитом, но, мне кажется, это была попытка извиниться.

- О, - это было папино «О», произнесенное в адвокатском стиле, - а вам не пришло в голову сказать это Джесси.., и как-то объяснить ей все происшедшее?

Наступила пауза. Джесси, которая в то время весьма слабо представляла, что означает термин «женские дела», заметила, что терзает книгу, и отложила ее в сторону.

- А то и извиниться? - Его тон был вкрадчивым.

- Прекрати меня поучать! - прорвало наконец Салли после следующей продолжительной паузы. - Это наш дом, а не Верховный суд, если ты еще не заметил.

- Но это ты начала разговор, - возразил он, - а я просто хотел...

- Боже мой, как я устаю от этих вечных твоих выкрутасов, - сказала Салли. Джесси поняла по ее тону, что она или уже плачет, или близка к этому. И в первый раз, насколько она себя помнила, мамины слезы не вызвали в ней сочувствия или желания побежать и приласкаться. Вместо этого она почувствовала странное и злорадное удовлетворение.

- Салли, ты расстроена. Почему бы нам...

- Да, ты прав, я расстроена. И разве не странно, что расстраиваешься от разговора с мужем? А знаешь, о чем мы спорим, а? Я тебе помогу. Том: это не Адриэн Жилетт, и не Дик Слифорт, и не завтрашнее солнечное затмение. Мы спорим о нашей дочери Джесси!

Она засмеялась сквозь слезы. Послышалось чирканье спички: она закуривала сигарету.

- Недаром говорят, что скрипучее колесо всегда требует смазки. Это наша Джесси: скрипучее колесо. Она никогда не согласится, не удостоверившись, что все так, как она хочет. Она не любит чужих планов, но должна исполнить свой собственный.

Джесси была поражена, услышав в голосе матери нечто, весьма похожее на ненависть.

- Салли...

- Ладно, Том. Она желает остаться тут с тобой? Отлично. С ней мне всегда сложнее: она будет устраивать вечные стычки с сестрой и ныть, что должна присматривать за Уиллом. Всю дорогу ныть.

- Салли, Джесси почти никогда не ноет. И она так хорошо...

- Ты плохо ее знаешь! - крикнула Салли, и резкость ее голоса заставила Джесси вжаться в кресло. - Прости меня Бог, но ты ведешь себя так, словно она твоя девка, а не дочь!

Теперь уже отец хранил долгое молчание, а когда он заговорил, его голос был спокоен и холоден.

- А вот это очень гадко и несправедливо, - сказал он медленно.

Джесси сидела на веранде и смотрела на вечернюю звезду, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок. Это было ужасно. Она ощутила потребность снова сложить ладонь трубочкой и загадать желание, и на этот раз отменить все, начиная с просьбы к папе, чтобы он позволил ей остаться с ним смотреть затмение завтра в Сансет-Трэйлс. Послышался звук отодвигаемого кресла.

- Извини меня, - сказала Салли, и, хотя ее голос все еще звучал раздраженно, теперь в нем появились нотки раскаяния. - Пусть завтра она останется с тобой, если это все, что тебе нужно для счастья. Прекрасно! Бери ее себе!

Затем раздался удаляющийся стук ее каблуков, и через минуту сработала зажигалка отца: теперь он закурил.

В глазах Джесси закипели слезы - слезы стыда, боли и облегчения, что это не закончилось еще хуже... Ведь они с Мэдди заметили, что споры их родителей в последнее время становились все резче и громче. Да и примирения после этих ссор затягивались.

«Ладно, - перебила она себя. - Надо сменить обстановку, тогда и мысли станут другими».

Джесси поднялась, сошла по ступенькам с веранды и далее по тропинке спустилась к озеру. Там она и сидела, кидая камешки в воду, когда через полчаса к ней подошел отец.

- Солнечное затмение на двоих завтра на веранде, - сказал он и чмокнул ее в шею. Он побрился, и его кожа была мягкой и гладкой, но все равно по ее спине пробежали те же иголочки. - Все улажено.

- Она тебя ругала?

- Нет, - протянул он весело. - мама сказала, что ее устраивает любой вариант.

Джесси уже забыла о своем подозрении, что отец знает гораздо больше об акустике комнат, чем показывает, а его великодушная ложь так тронула ее, что она чуть не разрыдалась. Она обняла его и покрыла поцелуями его губы и щеки. Сначала он изумился. Его руки поднялись и на миг коснулись тугих припухлостей ее грудей. Мурашки снова побежали по ее спине, но на этот раз они были похожи на уколы многочисленных иголок. И с ними пришло ощущение странности человеческих отношений в этом огромном и противоречивом мире.

Его руки опустились на ее спину и мягко держали ее лопатки, и, сколько они так стояли и полагалось ли стоять так долго, она не знала.

- Я люблю тебя, папочка.

- А я тебя, Чудо-Юдо.

Глава 16

День затмения выдался жарким и влажным, но достаточно ясным. Прогнозы, что низкая облачность может затруднить наблюдение за солнечным затмением, не оправдались. Во всяком случае, что касается западной части штата Мэн.

Салли, Мэдди и Уилл присоединились к «Дарк-скорским почитателям солнца» около десяти утра, а перед отъездом Салли молча, сдержанно потрепала Джесси по щеке: она оставляла мужа с дочкой, которую вчера вечером назвала скрипучим колесом.

Джесси сняла свои шорты и маечку и надела новое летнее платье, то самое, которое было прелестным (ее не смущали яркие желтые и красные полосы), хотя и тесноватым. Она использовала немного духов Мэдди (под очаровательным названием «Мой грех»), мамин дезодорант и яркую помаду «Юм-Юм с мятой». И хотя Джесси не принадлежала к тем девчонкам, которые все время крутятся около зеркала, при этом балдея (это был термин ее мамы, которая кричала обычно: «Мэдди, прекрати балдеть перед зеркалом и иди сюда!»), она потратила много времени, чтобы уложить волосы, потому что однажды папа похвалил именно эту прическу.

Когда каждая прядь была на месте, она потянулась к выключателю ванной, но вдруг остановилась. Девочка, которая смотрела на нее из зеркала, была уже не девочка, а девушка, и дело было не в платье, которое плотно облегало ее фигуру, помаде или волосах, собранных в неловкий, но странно идущий ей шиньон. Девушкой делало ее все это вместе, и сумма значительно превосходила слагаемые.., почему? Она не могла ответить на этот вопрос. Возможно, ее прическа обнажила высокие скулы. Или это изгиб спины, очень чувственный в отличие от мальчишески-плоских бедер. А может, это был ее взгляд - сияние глаз, которое вдруг появилось сегодня.

Она еще секунду размышляла над этим, глядя на свое отражение, и вдруг вспомнила слова матери: «Прости меня Бог, но ты ведешь себя так, словно она твоя девка, а не дочь!»

Она прикусила свою розовую нижнюю губу, наморщила лоб, вспоминая вчерашний разговор, мурашки, которые побежали от его касания, его руки на ее груди... Она почувствовала приближение дрожи и не позволила ей овладеть собой. Не имело смысла дрожать, не понимая отчего. И думать об этом тоже не имело никакого смысла.

«Хорошая мысль», - подумала она и выключила свет в ванной.

По мере того как день сменял утро и приближался момент затмения, она чувствовала себя все более возбужденной. Она поймала по транзистору музыкальную программу рок-н-ролла. Ее мать презирала такую музыку и через несколько минут требовала переключить на классическую. Но папе сегодня эта музыка очень нравилась, он подпевал и щелкал пальцами в такт. А когда Дюпри пел «Ты принадлежишь мне», он легко схватил ее в свои объятия и протанцевал по веранде. Джесси включила плиту в полчетвертого, примерно за час до начала затмения, и пришла спросить отца, съест ли он два гамбургера или только один.

Она застала его около веранды, у южной стены дома. На нем были только короткие шорты и фартук. Он попробовал повязать платок на голову, чтобы спастись от пота, который тек ему в глаза. Он склонился над маленькой дымной горелкой. Сочетание пиратского платка и шорт придавало ему очарование юности. Джесси вдруг увидела человека, в которого ее мать влюбилась на последнем курсе колледжа.

Несколько кусочков стекла - осколков когда-то выбитого окна - лежали рядом с ним. Он держал стекло над поднимающимся дымом, поворачивая его под разными углами, словно готовил какой-то особый шашлык. Джесси рассмеялась - в основном ее рассмешил фартук, - и отец обернулся с ответным добродушным смехом. Только мимолетно она подумала о том, что, по-видимому, нравится ему в этом платье. Он же ее отец в конце концов, а не какой-то шустрый мальчишка из старшего класса ее школы. ()

- Что ты делаешь? - засмеялась она снова. - Я думала, ты будешь есть гамбургеры, а не бутерброды со стеклом.

- Это не бутерброды, а приспособления для наблюдения за солнцем, Чудо-Юдо, - ответил он. - Если наложить вот так два или три стекла, ты сможешь наблюдать затмение все время, не портя глаза. Я читал, что и при этом надо быть очень осторожным: можно повредить сетчатку и даже не заметить этого до поры до времени.

- Ух ты! - оценила Джесси. Идея о том, что можно повредить сетчатку и не заметить, поразила ее как явное преувеличение. - А сколько будет продолжаться полное затмение, папа?

- Недолго. Минуту или что-то в этом роде.

- Тогда делай эти смотрелки, потому что я вовсе не хочу сжечь глаза. Тебе один гамбургер или два?

- Одного достаточно. Если он большой.

- О'кей.

Она повернулась, чтобы идти.

- Чудо-Юдо?

Она посмотрела на него, перед ней стоял невысокий стройный человек с жемчужными каплями пота на лбу, курчавые волосы выбивались из-под платка, шорты почти не скрывали стройных ног, и на какой-то миг тот факт, что этот человек - ее отец, стал ничего не значащей ерундой. Ее снова поразило, как он симпатичен и как молодо выглядит. Капелька пота прочертила живот, проскользнула левее пупка и оставила темное пятнышко на поясе его йельских шорт. Она посмотрела на лицо отца, вдруг ощутив на себе его взгляд. Даже теперь, сузившиеся от дыма, глаза были большими.

Джесси почувствовала, что ее гортань совершенно суха и ей надо глотнуть, прежде чем она сможет заговорить. Наверное, это был едкий дым от горелки. А может быть, и нет.

- Да, папочка?

Он долго ничего не говорил, только смотрел на нее, а пот стекал струйками по его щекам и лбу, и коже тела, и тут Джесси испугалась. Он снова улыбнулся, и опять все стало хорошо.

- Ты сегодня просто очаровательна. В сущности, ты очень красивая девушка.

- Спасибо. Значит, не Чудо-Юдо?

- Нет, просто Чудо.

Его комплимент так ее обрадовал (особенно после сердитых слов матери накануне вечером, а может, и вследствие их), что в горле встал комок, и она хотела заплакать. Но вместо этого она улыбнулась, сделала ему книксен и бросилась затем к плите, а сердце так и колотилось в груди. Одно из выражений, сказанных ее мамой, самые плохие слова (ты ведешь себя так, словно она твоя...) снова всплыли на поверхность ее сознания, и Джесси погасила их с таким же отвращением, как выбросила бы гусеницу, упавшую за воротник. И все-таки она чувствовала себя во власти противоречивых взрослых эмоций и не могла от них освободиться. Кроме того, она и не была уверена, что хочет этого. Это было безумие.

Ну и что? Такой уж день. Даже солнце собиралось совершить нечто совершенно безумное. Так пусть будет что будет.

«Да, - согласился голос, который однажды наденет маскарадную маску Рут Нери. - Почему бы и нет?»

Гамбургеры «Затмение» с гарниром из маринованных грибов и молодого лука были просто фантастическими.

- Они наверняка затмевают все блюда, которые готовит мать, - сказал папа, и Джесси радостно засмеялась. Они ели на веранде, держа на коленках металлические тарелки. Между ними был круглый столик, на котором стояли приправы, бумажные тарелочки и всякие приспособления для наблюдения затмения - полароидные темные очки, картонные коробки с рефлекторами домашнего изготовления, такие же, как те, что взяли с собой почитатели солнца, отправившиеся на гору Вашингтон, осколки дымчатого стекла и нитяные перчатки, найденные в ящике тумбочки на кухне.

- Стекла уже остыли, - сказал Том, - однако будь осторожна - там могут быть острые кромки! Я вовсе не хочу, чтобы мама, вернувшись домой, нашла записку, что я увез тебя на «скорой» в больницу в Оксфорд-Хиллз, где тебе должны пришить пару отрезанных пальцев.

- А маме наша идея не очень-то понравилась, так ведь? - спросила Джесси. Отец пожал плечами.

- Может быть, - сказал он, - но зато мне понравилась. Мне сразу очень захотелось, чтобы мы это сделали. - И он улыбнулся такой широкой открытой улыбкой, что Джесси невольно улыбнулась в ответ.

Сначала они использовали рефлекторы, когда в 4.29 дня затмение началось. Солнце, как его видела Джесси, было не больше горлышка бутылки. Однако оно было столь ярким, что Джесси взяла со столика и надела темные очки. По ее «таймексу» затмение уже должно было начаться: время 4.30.

- Наверное, мои часы спешат. - волнуясь, сказала она, - или эти астрономы врут.

- Посмотри еще раз, - улыбнулся Том. Когда она снова посмотрела, то увидела, что солнечный диск уже не был совершенно круглым. Черное поле захватило правый край. Дрожь прошла по ее спине. Том заметил эту дрожь, потому что наблюдал за дочерью, а не за солнечным затмением.

- Чудо-Юдо? Все в порядке?

- Да, но немного.., жутко, правда?

- Да, - сказал он. Она подняла на него глаза и увидела, что он говорит правду. Отец был испуган так же, как она, и это выражение делало его еще более похожим на мальчишку. Ей в голову, конечно, не приходила идея, что они могут бояться разных вещей. - Хочешь посидеть у меня на коленях, Джесс?

- А можно?

- Конечно.

Джесси скользнула на его колено, держа в руках свою коробку, поерзала, чтобы удобнее устроиться, и ей ужасно понравился легкий аромат смеси пота, нагретой солнцем кожи и лосьона - она вспомнила название «Редвуд». Она почти не заметила, как его рука обняла ее коленку. Все-таки это был ее папа, а не какой-нибудь мальчишка.

Медленно ползли минуты, а Джесси все ерзала, пытаясь занять наиболее удобное положение, - казалось, сегодня его коленки были из одних костей. Наконец она сосредоточилась на солнце с наступающей черной тенью. В какой-то момент она, видимо, впала в забытье минуты на три, а может, и дольше, потому что вдруг ощутила холодный ветер на своих руках, и краски дня изменились: цвета, казавшиеся такими яркими, когда она облокотилась на плечо отца и закрыла глаза, теперь стали смутными, а свет померк. Джесси посмотрела в свою коробку и была поражена, увидев, что от солнца осталась только половина. Часы показывали 5.09.

- Папа, смотри, солнце уходит!

- Да, - ответил он. Его голос был каким-то отчужденным. - Прямо по расписанию. Каким-то смутным образом она уловила совсем легкое движение его руки вверх по ее ноге, пока продолжала наблюдать за солнцем.

- Могу я уже посмотреть сквозь дымчатое стекло, пап?

- Пока нет, - сказал он, и его ладонь поднялась еще выше по ее бедру. Рука была теплой и ласковой. Джесси накрыла эту ладонь своей и улыбнулась ему.

- Потрясающе, правда?

- Да, - ответил он все тем же странным голосом, - действительно потрясающе, Джесс. Даже сильнее потрясает, чем я предполагал...

Прошло еще немного времени, и в коробке она видела, как черный диск почти совсем закрыл солнце: часы уже показывали 5.25, потом и 5.30. Теперь все ее внимание было сосредоточено на исчезающем кружке в коробке, и лишь на периферии ее сознания осталась мысль о том, как тверды сегодня его колени. Что-то уперлось в ее попку, но это не было неприятным... Похоже на сиденье велосипеда.

Джесси опять заерзала, пытаясь отыскать на его колене самое удобное положение. Том быстро и судорожно вдохнул воздух через нос.

- Пап, я тяжелая? Тебе неудобно?

- Нет. Ты чудесная.

Она посмотрела на часы. Было 5.37, только пять минут до полного затмения, может быть, чуть больше, если ее часы спешат.

- Могу я теперь взглянуть сквозь стекло?

- Пока нет, Чудо-Юдо, чуть позже. Она слышала, как откуда-то издалека доносится песня: «Старая сова.., кричит голубке... Тэмми... Тэмми... Тэмми так ее любит...» голос в конце концов утонул в волне музыки, вместо него вынырнул радиокомментатор Дэбби Рейнолдс, который сообщил, что в Ски-Тауне становится темно, но небо слишком облачно со стороны Нью-Гэмпшира, чтобы хорошо видеть затмение. На улицах полно обывателей, которые разочарованно пялятся в темных очках на небо.

- Мы не разочарованные обыватели, правда, папа?

- Нисколько, - согласился он и снова задвигался под ней, - мы вообще самые счастливые люди на свете.

Джесси снова посмотрела на солнце, забыв обо всем, кроме маленького кружочка, на который она могла теперь смотреть, не суживая глаз и безо всяких очков. Теперь слева возникла яркая кромка света; казалось, вся поверхность коробки с рефлектором осветилась.

- Смотри на озеро, Джесси!

Она посмотрела, и ее глаза за стеклами очков расширились. Сосредоточив все внимание на солнце, она пропустила то, что происходит вокруг. Лесные дали и бирюза озера потускнели и стали похожими на старинную акварель. Неожиданные сумерки, волнуя и одновременно пугая десятилетнюю девочку, ползли по озеру Дарк-Скор. Где-то в лесу тревожно прокричала сова, и Джесси почувствовала внезапную дрожь, которая прошла по телу. По радио Марвин Гэй снова начал петь: «О, слушайте, слушайте все, особенно вы, девочки, разве справедливо, что ты дома в одиночестве, а любимая далеко?»

Сова еще раз гулко крикнула в лесу. Джесси встрепенулась от этого резкого, неприятного звука. Том обнял ее, и Джесси благодарно прижалась к нему.

- Как страшно! Мне страшно, пап...

- Это скоро кончится, дорогая, а другого затмения ты можешь и не увидеть. Поэтому постарайся не пугаться и получить удовольствие сейчас.

Она посмотрела в коробку. Там ничего не было.

- Папа? Пап, оно ушло. Могу я...

- Да, вот теперь в самый раз, но когда я скажу: довольно, значит, довольно. Никаких споров, понятно? ()

Естественно, понятно. Она нашла, что эта идея о сожженной сетчатке или роговице - когда сначала ты не подозреваешь, что она горит, а потом уже слишком поздно, - гораздо страшнее даже этой совы в лесу. И все-таки ей хотелось каким-либо образом увенчать это событие именно сейчас, когда оно, вот сейчас, происходит...

«Но я верю, - тянул Марвин страстно, - да, я знаю.., что именно так надо любить женщину...»

Том дал ей щипцы, а затем три разных кусочка стекла. Он учащенно дышал, и Джесси вдруг почувствовала, что ей его жалко. Затмение и его напугало, но он был взрослый мужчина и не должен был показывать это. Взрослые слишком часто грустят и не умеют радоваться. Она хотела обернуться, чтобы утешить его, но подумала, что это только ухудшит дело. Он почувствует себя неловко или, наоборот, высмеет ее. А она больше всего не любила, когда над ней смеются. Так что она, продолжая держать кусочки дымчатого стекла прямо перед собой, оторвала взгляд от коробки и посмотрела сквозь них.

«Теперь вы согласитесь, ребята, - пел Марвин, - все это устроено слабовато. Так дайте же мне услышать вас!..»

То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла...

Глава 17

В этот момент Джесси, прикованная наручниками к кровати в коттедже на северном берегу озера Кашвакамак, та Джесси, которой уже не десять, а тридцать девять, поняла две вещи: она не спала, и день затмения был не во сне: просто она снова проживала его. Ей хотелось бы, чтобы это был сон, как сон о дне рождения Уилла, где оказались люди, которые либо умерли, либо находились совсем в другом месте. Но нет, это была действительность, окрашенная в мрачные цвета вселенской катастрофы. Сначала затмение, потом отец...

«Хватит, - решила Джесси. - Больше ни слова, я запрещаю все это».

Она сделала судорожную попытку вырваться из сна, или воспоминания, или что бы это ни было. Ее тело бессильно дернулось и замерло в приступе боли; цепочки наручников звякнули. Ей нужно во что бы то ни стало освободиться, потому что следующей ночной встречи с призраком в углу ее рассудок не выдержит.

Она откинулась на подушку, ее руки были жертвенно разведены в стороны, лицо бледно и сосредоточенно.

«Особенно вы, девочки, - прошептала она в темноту, - особенно вы...»

Сил не было. Она погружалась в сон, и день солнечного затмения снова позвал ее.

Глава 18

То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла, было настолько странно и удивительно, что сначала она не поверила. В дневном небе был широкий красочный ореол.

«Я разговариваю во сне, потому что я не видел мою милую целую неделю...»

Именно в этот момент она почувствовала руку отца на правом соске. Пальцы осторожно потрогали его, потом скользнули к левому и снова вернулись направо. Как будто он производил сравнение размеров. Теперь он дышал тяжело и прерывисто у самого ее уха, и она снова ощутила этот твердый предмет под собой.

«Мне нужен свидетель! - выкрикивал ловец душ Марвин Гэй. - Свидетель! Свидетель!»

- Папа! Что с тобой?

Она снова ощутила осторожное прикосновение его пальцев к своей груди - наслаждение и боль, - но на этот раз их сопровождали тревога и стыд.

- Все хорошо, - ответил он, но его голос звучал как чужой, - все хорошо, только не оглядывайся.

Он повернулся, и рука, которая трогала грудь, ушла куда-то, а та, которая была на ее бедре, двинулась дальше, под подол ее летнего платья.

- Папа, что ты делаешь?

В ее вопросе, в сущности, не было страха - только любопытство. Хотя страх уже находился где-то неподалеку. Вокруг черного кружка на синем небе стремительно разрастался сказочно красивый ореол космического света.

- Ты любишь меня, Чудо-Юдо?

- Да, конечно...

- Тогда ни о чем не думай. Я не сделаю тебе плохого. Я тоже люблю тебя и хочу быть нежным с тобой. Просто смотри на затмение и не мешай мне быть нежным с тобой...

- Мне уже не хочется, папа. - Ее чувство смущения росло, красный цвет разливался по небу. - Я боюсь сжечь глаза.

«Но я верю. - пел Марвин, - что женщина мужчине лучший друг.., и я буду с ней до конца...»

- Не бойся, - он уже весь вспотел, - у тебя есть еще двадцать секунд. По меньшей мере. Так что не волнуйся. И не оглядывайся.

«Свидетель, свидетель!» - просил Марвин, постепенно затихая.

- Ты любишь меня? - спросил он снова, и хотя ее охватило ужасное предчувствие, что правильный ответ на этот вопрос окажется неверным, ей было только десять лет, и это был единственный ответ, который она могла дать. И она ответила, что любит.

Отец подвинулся, прижав очень плотно свою твердую вещь к ее ягодицам. Джесси вдруг поняла, что это не седло велосипеда и не рукоятка молотка, - и ее тревога смешалась с каким-то странным наслаждением, которое почему-то относилось больше к ее матери, чем к отцу.

«Вот ты и получила за то, что ты против меня, - подумала она, глядя на черный кружок солнца через темное стекло. - То есть мы обе получили». И тут вид солнечного затмения поплыл и удовольствие закончилось. Осталось только растущее ощущение тревоги. «Да, да, - подумала она, - это же.., моя роговица, наверное, моя роговица начинает гореть». ( )

Теперь рука, которая находилась на ее бедре, скользнула между ее ног и остановилась там. «Он не должен этого делать, - подумала она. - Это дурное место для его руки. Если только...»

«Он просто не в себе», - вдруг сказал голос внутри нее.

В последующие годы ее жизни этот голос, который она назвала голосом Хорошей Жены, часто доводил ее до отчаяния; иногда это был голос осторожности, нередко - стыда и почти всегда голос отрицания. Все неприятное, болезненное и плохое, по мнению Хорошей Жены, исчезнет, если достаточно последовательно его игнорировать. Хорошая Жена, по существу, была убеждена в том, что и самое явное зло представляет собой часть великого благого плана, слишком огромного и сложного, чтобы смертный мог его постичь. Бывали случаи, когда Джесси просто пыталась закрыть глаза, заткнуть уши, убежать от этого разумного, размеренного голоса - разумеется, это было бессмысленно, поскольку он доносился оттуда, где никакие ухищрения не могли помочь, - но и в миг надвигающегося обморока, когда от затмения потемнело небо над Западным Мэном, а отражения звезд выступили на поверхности Дарк-Скор, в тот момент, когда она поняла наконец, что искала его рука между ее ног, она слышала в голосе будущей Хорошей Жены только доброе и практичное, и она, как утопающий за соломинку, ухватилась за голос.

«Джесси, это просто шутка, вот и все».

«Правда?» - переспросила она.

«Да, - уверенно ответил голос, и спустя годы Джесси поняла, что этот голос всегда звучал уверенно, прав он был или нет. - Это шутка, вот и все. Он не понимает, что пугает тебя, поэтому не кричи и не порти прекрасный день. Тоже мне проблема».

«Не верь ты этому, милая! - зазвучал другой, жесткий голос. - Сейчас он ведет себя так, будто ты его девка, а не дочь! Он не шутит, он же трахает тебя, Джесси!»

Она была почти уверена, что это неправда, что то странное и запретное в школе слово относилось к акту, который нельзя сделать рукой, однако сомнение осталось. С внезапным ужасом она вспомнила, как Кэрен Окойн предупреждала никогда не позволять мальчикам всовывать язык в свой рот, потому что от этого в горле могут завестись дети. Кэрен сказала, что женщина, с которой это произошло, обычно пытается отрыгнуть ребенка, но почти всегда при этом умирает и ребенок тоже. «Я, - говорила Кэрен, - никогда не позволю парню поцеловать меня по-французски, пусть он лучше трогает меня, если ему это очень хочется, но я вовсе не желаю иметь ребенка в горле. Да и как при этом есть?»

8



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.