Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Долорес Клейборн
Долорес Клейборн

два раза в день.

Под моим началом было шесть девушек в июне и восемь после Четвертого июля; больше служанок у Веры никогда не работало, даже до смерти ее мужа. Дом выскребли от крыши до подвала - все просто сияло, были застланы все кровати. Черт, были даже поставлены дополнительные кровати в солярии и на веранде второго этажа. Она ожидала по крайней мере больше дюжины гостей, которые должны были остаться на ночь в день затмения. Ей не хватало двадцати четырех часов в сутки, она носилась как угорелая, но была очень счастлива.

Затем, когда я отправила мальчиков к их тете Алисии и дядюшке Джеку - где-то десятого или одиннадцатого июля, за неделю до затмения, - ее хорошее настроение испарилось.

Испарилось? Какое там. Оно просто разлетелось на кусочки, как проткнутый воздушный шарик. Сегодня она еще летала, как реактивный самолет, а завтра уже кривила губы, и в ее глазах появился подлый, ищущий блеск, к которому я привыкла позже, когда она стала жить на острове одна. В тот день Вера уволила двух девушек - одну за то, что та встала на подушечку, когда мыла окна в гостиной, а другую за то, что она хихикала на кухне с поставщиком провизии. Второй случай был особенно отвратительным, потому что девушка стала плакать. Она сказала Вере, что училась с этим парнем в средней школе, не видела его с тех пор и просто хотела вспомнить старые времена. Она извинялась и просила не увольнять ее - она говорила, что ее мать просто взбесится, если узнает об этом.

Но все эти слезы и разговоры не растопили льда. "Посмотри на это с другой стороны, дорогая, - с издевкой сказала Вера. - Возможно, твоя мать и будет сердиться, но зато у тебя будет столько времени для воспоминаний о радостях учебы в школе".

Девушка - это была Сандра Малкахей - ушла, опустив голову и так всхлипывая, будто у нее разбилось сердце. А Вера стояла в прихожей, немного согнувшись, чтобы лучше видеть девушку через окно над входными дверями. У меня так и зачесалась нога, чтобы дать ей пинка под зад, когда я увидела ее в такой позе.., но и ее мне было немного жаль. Нетрудно было догадаться, почему изменилось ее настроение, а немного погодя я знала это ухе наверняка. Ее дети не собирались наблюдать солнечное затмение вместе с ней, несмотря на откупленный паром. Возможно, у них просто были другие планы, как это частенько делают дети, не обращая внимания на чувства своих родителей, но мне показалось, что-то плохое, некогда происшедшее между ними, все еще оставалось в силе.

Настроение Веры стало немного улучшаться, когда шестнадцатого или семнадцатого начали прибывать первые гости, но я все равно радовалась, когда могла уйти домой, а в среду, восемнадцатого, она выгнала еще одну девушку - Карин Айландер, так ее звали. Вся ее вина заключалась в том, что она разбила тарелку. Карин не плакала, когда шла по подъездной дорожке, но мне кажется, что она продержалась только до первого холма, скрывшего ее из виду.

А потом я сделала глупость - но вы же помните, в каком взвинченном состоянии я находилась. Мне удалось дождаться, пока Карин не скроется из виду, а потом я пошла искать Веру. Я нашла ее в саду позади дома. Надвинув шляпку так глубоко, что ее поля почти касались ушей, она так клацала садовыми ножницами, будто была мадам Дюфорж, срубающей людские головы, а не Верой Донован, срезающей розы для гостиной и столовой.

Я подошла к ней и сказала:

- Ты поступила неправильно, уволив эту девушку.

Она выпрямилась и измерила меня негодующим взглядом великосветской дамы:

- Тебе так кажется? Я очень рада выслушать твое мнение, Долорес. Я страстно желала этого; каждый вечер, ложась спать, я прокручиваю весь день и думаю: "А что бы сделала на моем месте Долорес Сент-Джордж?"

Но это только еще больше взбесило меня.

- Я скажу тебе, чего Долорес Клейборн никогда бы не сделала, - парировала я, - я никогда не стала бы срывать свою злость и разочарование на других людях. Мне кажется, не такая уж я заносчивая сука.

Рот ее раскрылся, как будто кто-то всунул ей туда палку, и теперь челюсти уже не могут закрыться. Я уверена, что это был первый раз, когда я действительно удивила ее, и мне пришлось побыстрее ретироваться, чтобы Вера не успела заметить, насколько я сама испугалась. Когда я вошла в кухню, ноги у меня так дрожали, что я почти упала на стул и подумала: "Ты сумасшедшая, Долорес, если так накрутила ей хвост". Я приподнялась, чтобы выглянуть в окно, но Вера стояла ко мне спиной и вовсю орудовала ножницами; розы падали ей в корзину, как мертвые солдаты с окровавленными головами.

Я уже собиралась уходить домой, когда Вера подошла ко мне и попросила задержаться на минутку, так как она хочет поговорить со мной. Я почувствовала, как мое сердце ушло в пятки. Ни на секунду я не сомневалась, что подошло и мое время - она скажет, что больше не нуждается в моих услугах, и в последний раз одарит меня взглядом Поцелуй-Меня-в-Задницу, и теперь уже я пойду вниз по дороге на все четыре стороны. Вам может показаться, что это было бы облегчением для меня, наверное, так оно и было, но все равно сердце екало в моей груди. Мне было тридцать шесть, с шестнадцати я работала не покладая рук, и никогда еще меня не увольняли с работы за провинность. Собрав все свое мужество, я повернулась к Вере. ( )

Однако, взглянув в ее лицо, я уже знала, что она не собирается увольнять меня. Вся косметика, украшавшая ее лицо с утра, была смыта, а припухшие веки указывали на то, что она скорее всего плакала в своей комнате. В руках она держала коричневую сумочку, которую протянула мне.

- Что это? - спросила я.

- Два наблюдателя за затмением и две коробочки с отражателями, - ответила она. - Я подумала, что они понадобятся вам с Джо. Так получилось, что у меня... - Она замолчала, кашлянула в кулак, а потом снова взглянула на меня. Знаешь, Энди, в Вере меня восхищало то, что как бы ей ни было тяжело или трудно, что бы она ни говорила, она всегда смотрела людям в глаза. - Так получилось, что у меня оказалось два лишних, - сказала она.

- Да, - произнесла я. - Мне очень жаль.

Вера отмахнулась от моих слов, как от надоедливой мухи, а потом спросила, не передумала ли я и не присоединюсь ли к ее компании на пароме.

- Нет, - ответила я. - Я буду наблюдать за затмением с веранды нашего дома вместе с Джо. А если он будет как фурия, то я отправлюсь в Ист-Хед.

- Если уж мы затронули фурий, - глядя прямо мне в глаза сказала Вера, - мне бы хотелось извиниться за происшедшее утром.., и попросить тебя позвонить Мейбл Айландер и передать, что я изменила свое решение.

Сказать подобное стоило ей огромных усилий, Энди, - ты ведь не знал ее так близко, как я, так что вам придется поверить мне на слово. Когда дело доходило до извинений, Вера Донован превращалась в кремень.

- Конечно, с удовольствием, - мягко произнесла я. Я хотела прикоснуться к ее руке, но не решилась. - Только это Карин, и не Мейбл. Мейбл работала здесь лет шесть или семь назад. Теперь она живет в Нью-Хэмпшире, работает в телефонной компании, и дела у нее идут действительно хорошо.

- Тогда Карин, - согласилась Вера. - Попроси ее вернуться. Скажи, что я просто изменила свое решение, Долорес, и ни слова больше. Понятно?

- Да, - ответила я. - И благодарю за оснащение. Оно будет очень кстати. Я уверена в этом.

- Рада доставить тебе удовольствие, - сказала она. Я открыла дверь, намереваясь выйти, когда Вера окликнула меня. Я оглянулась через плечо, а она подмигнула мне так, будто знала то, о чем ей вовсе не нужно было знать.

- Иногда приходится быть сукой, чтобы выжить, - сказала она. - Иногда это единственное, что еще держит женщину в этой жизни.

А потом она закрыла дверь прямо перед моим носом.., но аккуратно. Она не хлопнула ею.

Ну что ж; вот мы и добрались до дня солнечного затмения, и если уж я собираюсь рассказать вам о том, что случилось - все до мельчайших подробностей, - я не собираюсь делать этого на сухую. Я и так уж говорю больше двух часов - так долго, что у меня горло пересохло, а конца моему рассказу еще не видно. Вот что я скажу тебе, Энди: или ты достанешь бутылочку из своего стола, или на сегодня мы покончим с исповедью. Что ты на это скажешь?

Вот так-то - благодарю. Мальчик, это не запятнает твою репутацию! Нет, убери ее. Одной достаточно, чтобы завести мотор, вторая может только все испортить.

Ну что ж, продолжим.

Девятнадцатого вечером я легла спать в ужасно нервном напряжении, потому что по радио сообщили, что, возможно, завтра будет дождь. Я так была увлечена разработкой планов, что даже не подумала о возможности дождливой погоды. Ложась спать, я опасалась, что прокручусь всю ночь, но потом подумала: "Нет, Долорес, ты ничего не сможешь поделать с погодой. Но ты знаешь, что сделаешь это с ним, даже если этот чертов дождь будет лить весь день. Ты зашла слишком далеко, чтобы отступить теперь". И я действительно знала это, поэтому, закрыв глаза, я выключилась, как лампочка.

В субботу - двадцатого июля 1963 года - было жарко, душно и облачно. По радио сообщили, что днем, вероятно, дождя не будет, лишь к вечеру ожидалась гроза, но весь день на небосклоне громоздились тучи, и шансы у жителей побережья увидеть затмение были пятьдесят на пятьдесят.

Я чувствовала себя так, будто огромная гора свалилась с моих плеч, и когда я пошла к Вере помочь ей устроить буфет, мой ум был спокоен, а все мои заботы и волнения оставили меня. Неважно, что на небе были облака; неважно было, если даже будет накрапывать дождь. Пока не польет как из ведра, множество людей не уйдут с крыши отеля, а гости Веры вообще будут вне досягаемости, надеясь, что в облаках образуется прорыв, и они все же смогут увидеть то, что уже не повторится в их жизни.., в любом случае не в штате Мэн. Вы же знаете, что надежда - огромная сила в человеческой натуре; никто лучше меня не знает этого.

Насколько я помню, в пятницу вечером в доме Веры остановилось восемнадцать гостей, но в субботу утром их было уже гораздо больше - человек тридцать или сорок, я затрудняюсь сказать точно. Остальные, желающие поехать с ней на пароме (большинство из них были местными жителями), собирались на причале около часа дня, а около двух старенькая "Принцесса" должна была отчалить. Ко времени начала затмения - где-то около четырех тридцати - первые два или три бочонка с пивом будут уже пусты.

Я ожидала увидеть Веру вконец изнервничавшейся и готовой выскочить из собственной шкуры, но иногда мне казалось, что эта женщина никогда не устанет удивлять меня. На ней было надето нечто вздымающееся, красно-белое, больше напоминающее пелерину, чем платье, волосы она собрала назад, связав их в конский хвост, вряд ли напоминающий пятидесятидолларовую прическу, которую она делала в те годы.

Она сновала вокруг длинного стола, установленного в саду на лужайке, шутила и смеялась со своими гостями - большинство из них прибыли из Балтимора, судя по их виду и произношению, - но все равно Вера была не такой, как в дни, предшествующие затмению. Помните, как я рассказывала вам, что она носилась, как реактивный самолет? В день же солнечного затмения Вера была похожа на бабочку, порхающую среди множества цветов, да и смех ее не был столь уж напористым и вызывающе громким.

Она увидела меня, несущую поднос с закусками, и поспешила ко мне дать указания, но шла она не так, как в последние несколько дней - как будто собиралась побежать, - на лице ее застыла улыбка. Я подумала: "Она счастлива - вот и вся причина. Она смирилась с тем, что дети не приедут, и решила, что все равно будет счастлива". Это была бы так.., если не знать ее достаточно хорошо и не знать, как редко такая штучка, как Вера Донован, бывает счастлива и весела. Знаешь, что я скажу тебе, Энди, - я знала ее после этого еще тридцать лет и не думаю, что когда-нибудь видела ее по-настоящему счастливой. Довольной - да, умиротворенной - да, но счастливой? Сияющей и счастливой, порхающей, как бабочка над лугом с прекрасными цветами в жаркий солнечный денек? Нет, вряд ли.

- Долорес! - крикнула она. - Долорес Клейборн!

Только намного позже до меня дошло, что Вера назвала меня по моей девичьей фамилии, хотя Джо еще был в полном здравии в то утро; никогда прежде она не называла меня так. Когда до меня дошло, я вся задрожала с головы до пят.

- Доброе утро. Вера, - приветствовала я ее. - Жаль, что сегодня такой пасмурный день.

Она взглянула на небо, затянутое низкими, набрякшими дождем облаками, и улыбнулась.

- В три часа засияет солнце, - ответила она.

- Ты говоришь это так, будто все подчиняется твоим приказаниям, - сказала я.

Конечно, я шутила, но Вера серьезно сказала:

- Да, именно так. А теперь сбегай в кухню, Долорес, и посмотри, почему этот болван слуга до сих пор не принес нам кофе.

Я отправилась выполнять ее приказ, но не успела сделать и четырех шагов, как Вера снова окликнула меня - ну точно как в тот день, когда сказала, что иногда женщина должна быть сукой, чтобы выжить. Я обернулась, решив, что она собирается повторить то же самое. Однако она не сделала этого. Она стояла в своем красно-белом балахоне, уперев руки в бока, с хвостом волос, перекинутым на плечо, и выглядела не старше двадцати одного в нежном утреннем свете.

- Солнце к трем, Долорес! - звонко крикнула она. - Вот увидишь, что я была права. ()

Завтрак закончился в одиннадцать, а к полудню в кухне остались только я и мои помощницы; поставщик продуктов и его люди отправились на "Принцессу", чтобы подготовить все ко второму действию. Сама же Вера с тремя или четырьмя оставшимися гостями поехала к причалу на стареньком "форде" в четверть первого. Я занималась уборкой до часа дня, а потом сказала Джейл Лавески, бывшей в то время моей правой рукой, что у меня раскалывается голова и болит желудок, а так как в основном мы все убрали, то я пойду домой пораньше. Уходя, я наткнулась на Карин Айландер, она обняла и поблагодарила меня. И снова расплакалась.

- Я не знаю, что тебе наговорили, Карин, - сказала я, - но тебе не за что благодарить меня. Я ничего не сказала такого.

- Никто ничего не говорил мне, - ответила она, - но я знаю, что это вы, миссис Сент-Джордж. Никто больше не осмелился бы заговорить с этим разъяренным драконом.

Я поцеловала ее в щечку и уверила, что ей не о чем беспокоиться, пока она не разобьет еще одну тарелку. Затем я отправилась домой.

Я помню все, что случилось, Энди, - все, - но с того момента, когда я вступила с подъездной дорожки у дома Веры на Сентрал-драйв, я помню все как во сне, правда, как в самом ярком и четком сне, когда-либо виденном мною в жизни. Я все время думала: "Я иду домой, чтобы убить своего мужа, я иду домой убить собственного мужа", - как бы вбивая эти слова себе в голову, как вбивают гвозди в доску. Но, оглядываясь назад, мне кажется, что эта мысль всегда жила в моей голове. И только мое сердце не могло понять этого.

Было где-то час пятнадцать, когда я подошла к деревне. До затмения оставалось еще добрых три часа, улицы были пусты. В голову мне пришла мысль о городишке в южной части штата, где, как говорят, никто не живет. Затем я посмотрела на крышу Харборсайд-отеля и поразилась еще сильнее. Больше сотни людей уже собрались там, прогуливаясь по крыше и изучая небо, как фермер во время сбора урожая. Взглянув вниз на пристань, я увидела "Принцессу" со спущенным трапом и палубой, набитой людьми. Они прогуливались, держа в руках бокалы с коктейлем, наслаждаясь вечеринкой на открытом воздухе. Да и вся пристань кишмя кишела людьми, к тому же в море было около пятисот лодочек - больше, чем я когда-либо видела за один раз, - готовых к отплытию. Все без исключения, были ли они на крыше, на причале или на палубе "Принцессы", надели светозащитные очки либо держали в руках закопченные стекла или коробочки с отражателями. Никогда ни до, ни после этого ничего подобного не было на острове, и даже если бы я не задумала то, что задумала, мне кажется, все равно это показалось бы мне сном.

Винная лавочка была открыта, несмотря на затмение, - я думаю, эти пройдохи будут работать как обычно даже в день Страшного Суда. Я зашла и купила бутылочку виски "Джонни Уокер Ред", а потом отправилась домой, Я сразу же отдала бутылку Джо - без всяких предисловий, просто кинула ее ему на колени. Затем вошла в дом и достала сумку, которую дала мне Вера, с принадлежностями для наблюдения за солнечным затмением. Когда я снова вышла на веранду, Джо рассматривал бутылку на свет.

- Ты собираешься пить или будешь только смотреть? - спросила я.

Он довольно-таки подозрительно взглянул на меня:

- Какого черта! Что это значит, Долорес?

- Это подарок, чтобы отметить затмение, - отцветила я. - Если ты не хочешь, то я могу вылить это в раковину.

Я сделала вид, что потянулась к бутылке, но он моментально отдернул руку.

- В последнее время ты делаешь мне чертовски много подарков. - сказал Джо. - Мы не можем позволять себе такие дорогие напитки, независимо от того, есть затмение или нет. - Однако это не удержало его от того, чтобы достать складной нож и снять пробку.

- Честно говоря, это не только из-за затмения, - сказала я. - Мне так хорошо и так спокойно, что мне хочется поделиться своей радостью. А так как я заметила, что тебя делает счастливой бутылка...

Я наблюдала, как он снял пробку и налил себе. Руки у него дрожали, но мне не было жаль его. Чем пьянее он будет, тем лучше для меня.

- Что же тебя сделало счастливой? - спросил он. - Разве кто-то уже изобрел лекарство от уродства?

- Как подло говорить подобное тому, кто только что купил тебе бутылку превосходного виски, - заметила я. - Наверное, мне действительно стоит забрать ее. - Я опять потянулась за бутылкой, но он снова убрал ее в сторону.

- Для меня это отличный шанс, - произнес он.

- Тогда веди себя прилично, - сказала я. Джо, не обращая внимания на мои слова, продолжал подозрительно смотреть на меня.

- С чего это ты чувствуешь себя так хорошо? - снова спросил он. - Это из-за детей? Довольна, что выпроводила их из дома?

- Ничего подобного. Я уже скучаю по ним, - ответила я, да так оно и было на самом деле.

- Да, конечно, - произнес он и сделал глоток. - Тогда с чего бы это?

- Я попозже расскажу тебе, - приподнимаясь, ответила я.

Джо схватил меня за руку и потребовал:

- Скажи сейчас, Долорес. Ты знаешь, мне не нравится, когда ты дерзишь мне.

Я посмотрела на него сверху вниз и сказала:

- Тебе лучше убрать свои руки прочь от меня, иначе бутылка с дорогим виски разобьется о твою голову. Мне не хочется ссориться с тобой, Джо, особенно сегодня. Я купила салями, немного швейцарского сыра и кусочек бисквита.

- Бисквита! - воскликнул он - Боже правый, женщина!

- Не возмущайся, - сказала я. - Я хочу устроить для нас пир не хуже, чем будет у Веры на пароме.

- От хорошей еды у меня бывает несварение желудка, так что приготовь мне обыкновенный сэндвич.

- Хорошо, - согласилась я. - С удовольствием.

Теперь он смотрел на плес - возможно, мое упоминание о пароме подействовало на него, - уродливо оттопырив нижнюю губу, как умел делать только он. Лодок в бухте стало еще больше, и мне показалось, что небо немного прояснилось.

- Посмотри на это! - воскликнул Джо, неприятно ухмыляясь по своему обыкновению (именно эту ухмылочку пытался копировать его младший сын). - Чего это ради все эти людишки выпрыгивают из штанов? И всего-то туча на пару минут закроет солнце. Надеюсь, пойдет дождь! Надеюсь, дождь будет такой сильный, что затопит эту старую каргу, на которую ты работаешь, а с ней и всех остальных!

- Вот это в стиле моего Джо! - воскликнула я. - Всегда веселый, всегда доброжелательный!

Он оглянулся на меня, обхватив бутылку с виски - так, как медведь облапывает бочонок с медом.

- На что это ты намекаешь, женщина?

- Ни на что, - ответила я. - Я пойду в дом и приготовлю бутерброд для тебя и что-нибудь перекусить для себя. А затем мы немного выпьем и понаблюдаем за затмением - Вера любезно предоставила нам все, что нужно для этой цели, - а когда все окончится, я расскажу тебе о причине своего хорошего настроения. Это сюрприз.

- Я не люблю дурацких сюрпризов, - заметил Джо.

- Я это знаю, - сказала я. - Но этот сюрприз тебе ужасно понравится, Джо. Ты и мечтать не мог о подобном.

А потом я удалилась в кухню, чтобы Джо действительно мог приложиться к купленной мною бутылочке. Я хотела, чтобы он насладился ею, - честно. В конце концов, это был последний напиток в его жизни. Там, где он будет, ему уже не понадобится помощь "Анонимных алкоголиков", чтобы удержаться от пьянки.

Это был самый длинный и самый странный день в моей жизни. Джо сидел на веранде в своем любимом кресле-качалке, держа газету в одной руке, а стакан в другой, и что-то болтал насчет выборов демократов в августе. Он уже забыл о том, что хотел выяснить, почему это я счастлива, как и о солнечном затмении. Я готовила сэндвич для него, напевая какой-то мотивчик, и думала: "Постарайся как следует, Долорес, - положи побольше красного лука, который он так любит, и обязательно горчицы, чтобы сэндвич был острым. Приготовь вкусный сэндвич, потому что это последняя еда в его жизни".

Из кухонного окна мне был виден белый камень за дровяным сараем и начало зарослей ежевики. Платок, который я привязала к ветке кустика, все еще был там; его я тоже видела. Он развевался на ветру. Каждый раз при взлете платка я думала о прогнившей крышке над старым колодцем.

Я помню, как в тот день пели птицы и как издалека долетали звуки голосов перекликающихся друг с другом людей - как будто они разговаривали по радио. Я даже помню, что именно я напевала:

"Восхитительная Грейс, как звучит это сладко". Все так же напевая, я готовила себе крекеры с сыром (они нужны мне были не больше, чем курице флаг, но я не хотела, чтобы Джо удивился, почему это я не ем).

Было, наверное, четверть третьего, когда я вышла на террасу, неся на одной руке поднос с едой, как официантка, а в другой держа сумочку, которую дала мне Вера. На небе все еще были тучи, но они уже становились легче и светлее. ()

Оказалось, что еда была великолепной. Джо никогда не был щедр на комплименты, но по тому, как он отложил газету и посмотрел на сэндвич, как ел его, я поняла, что ему очень понравилось. На ум мне пришла фраза из какой-то книжки или фильма: "Осужденного на смерть кормят до отвала". И я уже не могла отделаться от этой мысли.

Однако и я не переставала орудовать вилкой в своей тарелке и съела все до последней крошки, к тому же выпила еще бутылочку пепси. Несколько раз мне приходила в голову мысль: все ли палачи едят с аппетитом в тот день, когда им приходится выполнять свою работу? Человеческий ум иногда доходит до смешного, особенно когда человек нервничает по поводу какого-либо дела.

Солнце пробилось сквозь тучи как раз в тот момент, когда мы заканчивали обедать. Я вспомнила сказанное Верой утром, взглянула на часы и улыбнулась. Было три часа, минута в минуту. Как раз в это время Дейв Пеллетьер - в те дни он развозил почту на острове - проехал обратно в городок, оставляя позади себя длинный шлейф пыли, и до самых сумерек мимо нашего дома не проехало больше ни одной машины.

Поставив на поднос пустые тарелки и бутылочку из-под пепси, я уже собиралась встать, но тут Джо сделал то, чего не делал уже многие годы: положил руку мне на шею и поцеловал. Мне стало очень хорошо; от него разило спиртным, луком и салями, у него отросла трехдневная щетина, но все же это был поцелуй, в котором не чувствовалось ни издевки, ни насмешки. Это был такой приятный поцелуй, что я даже не могла вспомнить, когда же он целовал меня вот так. Закрыв глаза, я позволила ему поцеловать себя. Я отлично помню это - закрыв глаза, я чувствовала его губы на своих, а солнце - на лбу. И то и другое было теплым и приятным.

- Все было не так уж и плохо, Долорес, - произнес он - наивысшая похвала, на которую был способен Джо.

И в эту секунду я заколебалась - я вовсе не собираюсь здесь что-нибудь приукрашивать. В это мгновение я увидела не того Джо, который протягивал руки к Селене, а того, в классной комнате в 1945 году, - как я смотрела на него и желала, чтобы он поцеловал меня именно так, как сейчас; как я думала: "Если он поцелует меня, то я приподнимусь на цыпочки и прикоснусь к его лбу, пока он будет целовать меня.., проверю, такой ли гладкий у него лоб, каким выглядит".

Я подняла руки, чтобы прикоснуться к нему - совсем так, как мечтала об этом когда-то, еще совсем зеленой девчонкой, и в ту минуту, когда я делала это, мой внутренний глаз раскрылся шире, чем когда-либо. Он увидел, как Джо будет вести себя дальше, если я позволю ему это, - он не только добьется от Селены того, чего хочет, и не только растратит все украденные у собственных детей деньги, но и будет воздействовать на них; унижать Джо-младшего за хорошие оценки и любовь к истории, одобрительно хлопать Малыша Пита по спине, когда тот будет обзывать кого-нибудь ублюдком или говорить своему однокласснику, что тот ленив, как негр; влиять на них; постоянно влиять на них. И он будет делать это, пока они не сломаются или не станут испорченными, если я позволю ему, а в конце концов он умрет и оставит нас ни с чем, только со счетами и ямой, чтобы похоронить его.

Ну что ж, у меня есть для него яма, и не шести, а тридцати футов в глубину, к тому же выложенная камнем, а не грязью. Я припасла для него яму, и один-единственный поцелуй после трех, а может быть, и пяти лет ничего не должен изменить. Как и прикосновение к его лбу, что и было, в общем-то, основной причиной всех моих проблем.., но я все равно прикоснулась к нему; провела по лбу пальцем, вспоминая, как он целовал меня около бара, пока джаз-бэнд наигрывал "Серенаду лунного света", и как я вдыхала запах одеколона его отца, исходивший от его щек, пока он целовал меня.

А потом я взяла себя в руки.

- Я рада, - ответила я, снова берясь за поднос. - Почему бы тебе не проверить коробочки с отражателями и остальные причиндалы для солнечного затмения, пока я отнесу эти тарелки в кухню?

- Я и пальцем не прикоснусь к тому, что дала тебе эта старая ведьма, - сказал Джо, - к тому же мне нет никакого дела до этого чертова затмения. Я и раньше видел темноту. Это происходит каждую ночь.

- Ладно, - ответила я. - Как хочешь.

А когда я подходила к двери, Джо сказал:

- Может быть, попозже мы сможем потешить чертей, Ди?

- Возможно, - произнесла я, все время думая, что чертей-то уж будет вполне достаточно. Еще до наступления вторых сумерек за этот день Джо Сент-Джордж повстречает столько чертей, сколько ему не привиделось бы и в самом страшном сне.

Я продолжала наблюдать за ним, пока мыла посуду. Многие годы в постели он только и делал, что спал, храпел и освобождался от газов, и я думаю, что он знал так же хорошо, как и я, что причиной этому было пьянство, а не только мое подурневшее лицо.., может быть, именно пьянство. Я испугалась, что желание тряхнуть стариной заставит его закрутить колпачок "Джонни Уокера", но удача была на моей стороне. Для Джо траханье (извини за грубость, Нэнси) было всего лишь фантазией, воображением. Бутылка была намного реальнее. Бутылка стояла здесь, на столе, стоило лишь протянуть к ней руку. Джо вытащил из сумки одно из стекол для наблюдения за затмением и, взявшись за его ручку, поворачивал то так, то сяк, щурясь сквозь него на солнце. Он напомнил мне картинку, увиденную по телевизору, - шимпанзе, пытающееся включить радио. Затем Джо отложил стекло в сторону и налил себе новую порцию.

Когда я снова появилась на веранде с шитьем в корзинке, то увидела, что он уже доходит до кондиции. Но он все же зорко посмотрел на меня, пытаясь понять, не собираюсь ли я зацепить его.

- Не обращай на меня внимания, - сладенько проворковала я. - Я просто посижу здесь и подожду, когда начнется затмение. Хорошо, что показалось солнце, правда?

- Господи, Долорес, ты, наверное, думаешь, что у меня сегодня день рождения, - произнес Джо. Голос у него был приглушенный, как бы подбитый мехом.

- Ну, что-то вроде этого, - ответила я и начала латать старенькие джинсы Малыша Пита.

Следующие полчаса тянулись так же долго, как в то время, когда я была еще совсем маленькой девочкой, когда тетушка Клорис пообещала зайти за мной и повести меня впервые в жизни в кино. Я долатала джинсы Малыша Пита, поставила заплаты на брюки Джо-младшего (даже тогда он не носил джинсы - мне кажется, часть его уже в те дни решила, что он станет политиком, когда вырастет) и подрубила юбочку Селены. Последнее, что я сделала, - пришила пуговицы на ширинке брюк Джо. Брюки были старые, но носить их все-таки еще было можно. Я помню, как у меня промелькнула мысль, что в них его можно будет и похоронить.

И тут, когда я так подумала, совершенно неожиданно я заметила, что свет на моих руках немного потускнел.

- Долорес? - произнес Джо. - Мне кажется, это именно то, чего ты и все эти остальные дураки так ждали.

- Ага, - пробормотала я. - Я тоже так думаю. - Дворик, обычно ярко-желтый в жарких лучах послеполуденного июльского солнца, окрасился в блекло-розовые тона, а тень, отбрасываемая домом на подъездную дорожку, как-то истончилась - такой странной тени я никогда не видела ни до, ни после.

Я вытащила коробочку с отражателем и взяла ее так, как сотни раз за последнюю неделю показывала мне Вера, и тут странная мысль промелькнула в моей голове: "Та малышка делает то же самое. Та, которая сидит на коленях у своего отца. Она делает то же самое".

Ни тогда, ни сейчас я не знаю, что могла означать эта мысль, Энди, но все равно я рассказываю об этом, потому что решила рассказать вам обо всем и потому что позже опять подумала о той малышке. Но тогда, в следующее мгновение, я не просто подумала о ней; я увидела ее, как видят людей во сне, как, должно быть, древним пророкам являлись их видения: маленькую девочку лет десяти, держащую коробочку с отражателем в руках. На ней было коротенькое платьице в красно-желтую полоску - что-то типа летнего сарафанчика без рукавов, - а губы подкрашены помадой цвета перечной мяты. У нее были светлые волосы, собранные кверху, будто девочка хотела выглядеть старше, чем была на самом деле. И я увидела еще нечто, что заставило меня подумать о Джо: руки ее отца лежали на коленях девочки достаточно высоко. Возможно, выше, чем это позволительно. А потом видение исчезло.

- Долорес? - спросил меня Джо. - С тобой все в порядке?

- Что ты имеешь в виду? - вопросом на вопрос ответила я. - Конечно, со мной все в порядке.

- Ты как-то странно выглядела.

- Это просто затмение, - сказала я, да и действительно я думала, что причина кроется именно в этом, Энди, но мне казалось, что увиденная мною девчушка реальна и что она сидела на коленях у своего отца где-то в зоне солнечного затмения, в то время как я сидела на веранде своего дома рядом с Джо.

Я посмотрела в коробочку с отражателем и увидела крошечное белое солнце, настолько яркое, что оно напоминало пылающий пятидесятицентовик, с темным изгибом на одной стороне. Я не могла оторвать глаз от этого зрелища, а потом взглянула на Джо. Подняв один из обозревателей, он вглядывался в него.

- Черт побери, - произнес он. - Оно действительно исчезает.

Где-то в это же время в траве затрещали кузнечики; мне кажется, им показалось, что солнце слишком рано начало садиться в тот день, но все равно пришло время для их вечерних песен. Я взглянула на лодки и увидела, что вода, по которой они плавали, стала темно-синей - в этом было что-то жуткое и завораживающее одновременно. Мое сознание пыталось заставить меня поверить, что эти лодки под странно-темным летним небом были всего лишь галлюцинацией.

Взглянув на часы, я увидела, что уже без десяти пять. Это означало, что около часа никто на острове не будет ни думать о чем-то другом, ни видеть ничего другого. Ист-лейн как вымерла, все наши соседи были либо на "Принцессе", либо на крыше отеля, и если я действительно решила наказать его, то это время настало. Все во мне похолодело. Но я не могла откладывать задуманное ни на минуту. Я знала, если не сделаю этого прямо сейчас, то не сделаю ухе никогда.

Я положила коробочку с отражателем рядом с шитьем и окликнула мужа:

- Джо?

- Что? - спросил он. Он смеялся над затмением, но когда оно действительно началось, казалось, он не мог оторвать от него глаз. Закинув голову, он смотрел сквозь затемненное стекло вверх.

- Наступило время сюрприза, - сказала я.

- Какого сюрприза? - спросил он, а когда опустил вниз наблюдатель, который состоял из нескольких слоев специально затемненного стекла, заключенного в рамочку, и посмотрел на меня, я поняла, что вовсе не солнечное затмение подействовало на него. Он был пьян как свинья. Если он не поймет, что я скажу ему, то мой план провалится, даже не начавшись. И что мне тогда делать? Я не знала. Единственное, что я действительно знала, испугало меня до полусмерти: я не собиралась отступать. Неважно, как плохо все это повернется или что случится позже, - я не собиралась отступать.

Джо схватил меня за плечо и тряхнул:

- О чем это ты говоришь, женщина? - произнес он.

- Ты знаешь о деньгах на детских счетах? - спросила я.

Глаза Джо немного сузились, и я поняла, что он не так уж и пьян, как мне сперва показалось. И я поняла, что один-единственный поцелуй абсолютно ничего не меняет. Целовать может кто угодно; именно поцелуем Иуда Искариот выдал римлянам Иисуса.

- Ну и что? - процедил он.

8



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.