Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга - Дело доктора Ватсона
— Да, мой дорогой Холмс! Боюсь, что вы будете это делать часто и глубоко.

Холмс достал изо рта трубку, которую только что хорошенько раскурил (я понял это по тому, как он откинулся на спинку сиденья), посмотрел на нее и затем выставил под дождь. Более ошеломленный, чем когда-либо, я наблюдал за тем, как Холмс выбивает из трубки влажный и дымящийся табак. ()

— Сколько? — спросил Холмс.

— Десять, — ответил Лестрейд теперь уже с дьявольской улыбкой. ( )

— Я сразу заподозрил, что потребовалось нечто большее, чем тайна этой вашей знаменитой запертой комнаты, чтобы вы примчались в открытом кебе в столь дождливый день, — недовольно пробормотал Холмс.

— Подозревайте сколько угодно, — весело отозвался Лестрейд. — Боюсь, что мне следует находиться на месте преступления — меня, видите ли, призывает долг, — но если вам так хочется, я могу допустить туда и вас вместе с любезным доктором.

— Вы единственный человек из всех, кого я встречал, — заметил Холмс, — чье настроение улучшается при плохой погоде. Неужели это как-то связано с вашим характером? Впрочем, сие не имеет значения — эту проблему мы можем отложить, пожалуй, на другой раз. Скажите мне, Лестрейд: когда лорду Халлу стало ясно, что он скоро умрет?

— Умрет? — удивленно воскликнул я. — Мой дорогой Холмс, откуда у вас появилась мысль, что он пришел к такому выводу... ()

— Но ведь это очевидно, Уотсон, — ответил Холмс. — Характер влияет на поведение, как я говорил уже вам тысячу раз. Ему доставляло удовольствие держать их в кабале с помощью своего завещания... — Он взглянул на Лестрейда. — Там нет никаких договоров о передаче имущества третьему лицу на ответственное хранение, насколько я понимаю. Никаких иных ограничений?

— Абсолютно никаких, — отрицательно покачал головой Лестрейд.

— Невероятно! — воскликнул я.

— Отнюдь, Уотсон: характер влияет на поведение, не забывайте. Ему хотелось, чтобы они послушно повиновались ему в надежде, что после его смерти все состояние достанется им, но он никогда не собирался так поступать. Подобное поведение, по сути дела, полностью противоречило бы его характеру. Вы согласны, Лестрейд?

— Говоря по правде, согласен, — ответил тот.

— Итак, мы приступили к сути дела, Уотсон, не так ли? Вам все ясно? Лорд Халл понимает, что смерть близка. Он выжидает.., хочет быть абсолютно уверенным, что на этот раз не произойдет ошибки, что это не ложная тревога.., и затем он собирает свою любимую семью. Когда? Этим утром, Лестрейд?

Лестрейд утвердительно кивнул.

Холмс уперся пальцами в подбородок.

— Итак, он собирает их и говорит, что составил новое завещание, которое лишает их состояния.., всех до единого... За исключением слуг, его дальних родственников и, разумеется, котят.

Я открыл рот и попытался что-то возразить, но тут же понял, что слишком рассержен, чтобы произнести хоть слово. В моем воображении то и дело появлялся образ этих жестокосердных мальчишек, что заставляли голодных ист-эндских собак прыгать за куском свинины или пирога. Должен добавить, что мне не пришло в голову поинтересоваться, не будет ли такое завещание оспорено судом. Нынче человеку чертовски трудно лишить своих ближайших родственников денег в пользу кошачьего приюта, но в 1899 году завещание было завещанием, и если родственникам не удалось бы привести множество убедительных примеров безумия — не эксцентричности, а настоящего безумия — и доказать это, воля человека, подобно воле Бога, должна была быть исполнена.

— Это новое завещание было должным образом подписано в присутствии свидетелей? — спросил Холмс.

— Совершенно верно, — ответил Лестрейд. — Вчера адвокат лорда Халла и один из его помощников пришли в дом, их провели в кабинет хозяина, и они оставались там около пятнадцати минут. Стивен Халл рассказывает, что адвокат в какой-то момент запротестовал — он не разобрал, о чем идет речь, — но Халл заставил его замолчать. Джори, средний сын, находился наверху и занимался живописью, а леди Халл была в гостях у знакомых. Но оба других сына — Стивен и Уильям — видели, как появились юристы и вскоре уехали. Уильям сказал, что они ушли с опущенными головами. Больше того, когда Уильям спросил мистера Барнса, адвоката, хорошо ли он себя чувствует, и сделал вежливое замечание относительно непрекращающегося дождя, Барнс промолчал, а его помощник, казалось, даже как-то съежился. Создалось впечатление, что им стыдно, заметил Уильям.

Да, этой юридической закавыкой воспользоваться не удастся, подумал я.

— Раз уж мы заговорили об этом, расскажите мне о сыновьях, — попросил Холмc.

— Как вам будет угодно. Вряд ли стоит говорить о том, что их ненависть к отцу уступала лишь безграничному презрению отца к ним.., хотя я могу понять, что он мог презирать Уильяма... Ну ладно, я буду говорить по порядку.

— Да, пожалуйста, продолжайте, — сухо заметил Холмc.

— Уильяму тридцать шесть лет. Если бы отец давал ему хоть немного карманных денег, я полагаю, он стал бы гулякой. А поскольку денег у него практически не было, Уильям проводил свободное время в гимнастических залах, нанимаясь тем, что, насколько я понимаю, называется «физической культурой». Он стал на редкость мускулистым парнем и по вечерам большей частью сидел в дешевых кафе. Когда у него появлялись деньги, он тут же отправлялся в игорный дом и просаживал их в карты. В общем, не слишком приятный человек этот Уильям. У него не было цели в жизни, никакой профессии, никакого хобби, он ни к чему не стремится — разве что ему хотелось пережить отца. Когда я допрашивал его, у меня возникло какое-то странное ощущение, будто я говорю не с человеком, а с пустой вазой, на которой легкими мазками нанесено лицо лорда Халла.

— Ваза, ждущая, чтобы ее наполнили фунтами стерлингов, — заметил Холмс.

— А вот Джори — он совсем другой, — продолжал Лестрейд,. — Лорд Халл презирал его больше всех остальных, называл его с раннего детства «рыбьей мордой», «кривоногим», «толстопузым». К сожалению, нетрудно понять, откуда такие прозвища: Джори Халл ростом не больше пяти футов двух дюймов, с кривыми ногами и удивительно безобразным лицом. Он немного походит на того поэта... Пустышку.

— Оскара Уайлда? — спросил я.

Холмс взглянул на меня с легкой улыбкой.

— Думаю, Лестрейд имеет в виду Элджернона Суинберна, — заметил он, — который, как мне кажется, ничуть не большая пустышка, чем вы сами, Уотсон.

— Джори Халл родился мертвым, — сказал Лестрейд. — Он оставался посиневшим и неподвижным в течение минуты, и врач признал его мертворожденным. Накрыл салфеткой его безобразное тело. Леди Халл, проявив редкое мужество, села, сбросила салфетку и окунула ноги младенца в горячую воду, принесенную для родов. Младенец зашевелился и заплакал.

Лестрейд ухмыльнулся и закурил маленькую сигару.

— Халл заявил, что погружение в горячую воду привело к искривлению ног у мальчика, и, напившись, обвинял в этом свою жену. Лучше бы ребенок родился мертвым, чем жил таким, каким он оказался, говорил он, — существо с ногами краба и лицом трески.

Единственной реакцией на это крайне необычное (и для меня как врача весьма сомнительное) повествование было замечание Холмса, что Лестрейду удалось собрать поразительно много сведений за столь короткое время.

— Это указывает на один из аспектов дела, к которому вы проявите особый интерес, мой дорогой Холмс, — сказал Лестрейд, когда мы свернули с Роттен-роу, с плеском разбрызгивая грязные лужи. — Чтобы получить от них показания, их не нужно принуждать; от принуждения они замолкают. Слишком долго им пришлось молчать. А затем становится известно, что новое завещание исчезло. По опыту знаю, что от облегчения люди полностью развязывают языки.

— Принято! — воскликнул я, но Холмс пропустил мой возглас мимо ушей; его внимание все еще было сосредоточено на Джори, безобразном среднем сыне.

— Значит, этот Джори действительно уродлив? — спросил он Лестрейда.

— Его не назовешь красавцем, но мне приходилось видеть людей пострашнее, — успокоил Лестрейд. — Мне кажется, что отец постоянно проклинал его потому...

— .

Потому, что он был единственным в семье, кому не нужны были его деньги, чтобы пробиться в жизни, — закончил за него Холмс.

Лестрейд вздрогнул.

— Проклятие! Откуда вы это знаете?

— Именно по этой причине лорду Халлу пришлось выискивать у Джори физические недостатки. Какое раздражение, должно быть, вызвало у старого дьявола то, что противостоящая ему потенциальная цель так хорошо защищена в других отношениях. Издеваться над юношей из-за его внешнего вида или его осанки пристало школьникам и пьяным дуракам, но негодяй вроде лорда Халла привык, вне сомнения, к более благородной добыче. Я осмелюсь высказать предположение, что он, возможно, несколько побаивался своего кривоногого среднего сына. Итак, каков был ключ Джори к двери камеры?

— А разве я не сказал вам? Он рисует, — ответил Лестрейд.

— Ага!

Джори Халл, как это позднее стало ясно по его полотнам, выставленным в нижних залах дома Халла, был действительно очень хорошим художником. Нет, он не принадлежал к числу великих мастеров, я совсем не это имел в виду. Но его портреты матери и братьев были настолько точны, что несколько лет спустя, впервые увидев цветные фотографии, я тут же вспомнил тот дождливый ноябрьский день 1899 года. А портрет его отца был, наверное, просто гениален. Несомненно, он потрясал (даже запугивал) той злобой, которая, казалось, исходила от полотна подобно сырому кладбищенскому воздуху. Возможно, сам Джори напоминал Элджернона Суинберна, но его отец и походил — по крайней мере в исполнении среднего сына — на одного из героев Оскара Уайлда, этого почти бессмертного повесу — Дориана Грэя.

Полотна Джори писал долго, однако рисунки был способен делать с такой невероятной легкостью и точностью, что порой приходил из Гайд-парка к вечеру субботы с двадцатью фунтами в кармане.

— Готов поспорить, что отцу это не нравилось, — сказал Холмс. Он машинально сунул руку за своей трубкой, но тут же убрал ее. — Сын британского пэра рисует богатых американских туристов и их спутниц в лучших традициях французской богемы.

Лестрейд от души рассмеялся.

— Можете себе представить, как он бесился от злости! Но Джори — молодчина — не собирался отказываться от своего мольберта в Гайд-парке.., по крайней мере до тех пор, пока его отец не согласится выплачивать ему тридцать пять фунтов в неделю. Отец, конечно, назвал это «низким шантажом».



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.