Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Четыре сезона
Четыре сезона

17Стивен Кинг "Что, маленький беспокоит, дорогая?" - просила миссис Гиббс, уже волнуясь.

"Да. Схватки только начались, но я беспокоюсь из-за погоды. Такси будет ехать очень долго".

Она вызвала такси, а потом позвонила мне. В это время, в шесть сорок, волны боли следовали с интервалом в двадцать минут. Она повторила мне, что решила поторопиться из-за непогоды. "Мне бы не хотелось родить ребенка на заднем сиденье такси", - сказала она. Ее голос был совершенно спокойным. Такси опаздывало, а родовые схватки протекали немного быстрее, чем я предсказывал. Но, как я уже говорил, не бывает абсолютно похожих друг на друга родов. Таксист, видя, что его пассажир вот-вот разродится, помог ей спуститься по скользким ступеням, все время повторяя "Будьте осторожны, леди". Мисс Стенсфилд только кивала, сосредоточившись на глубоких вдохах и выдохах, в то время как конвульсии сотрясали ее тело. Дождь со снегом барабанил по крышам машин, стекая гигантскими каплями по светящейся желтой табличке такси. Миссис Гиббс рассказывала мне позже, что молодой водитель нервничал больше, чем ее "бедная, дорогая Сандра", что, вероятно, так же явилось причиной несчастья.

Другой причиной, несомненно, был сам Метод дыхания.

Таксист пробирался по скользким улицам, медленно проезжая перекрестки. Она сказала, что звук ровного и глубокого дыхания, идущий с заднего сидения, заставлял его нервничать и постоянно смотреть в зеркало, чтобы проверить, все ли в порядке с женщиной. Он утверждал, что не нервничал бы так, как, по его мнению, если бы она просто вскрикивала, как, по его мнению, и должны себя вести рожающие женщины. Он спросил ее один или два раза, как она себя чувствует, и она лишь кивнула в ответ, продолжая "качание на волнах" с глубокими вдохами и выдохами.

За два или три квартала до больницы она, наверное, почувствовала, что наступает конечная стадия родов. Прошел час с того момента, как она села в такси, но все равно это были необычайно быстрые роды для женщины, не имевшей раньше детей. Водитель заметил разницу в ее дыхании. "Она задышала, как собака в сильную жару, док", - сказал он. Она начала работать в ритме "паровоза".

В эти минуты таксист увидел просвет в нескончаемом потоке машин и устремился в него. Путь к больнице был теперь открыт. Она находилась всего в нескольких кварталах впереди. "Я уже видел статую рядом с ней", -продолжал водитель.

Стремясь как можно быстрее избавиться от терпящей муки беременной женщины, он нажал на газ, и машина рванулась вперед, заскользив по покрывшему дорогу льду.

Я прибыл в больницу примерно в то же время, что и такси, только лишь потому, что недооценил всю сложность вождения в таких условиях. Я считал, что найду мисс Стенсфилд наверху, уже подготовленной к родам. Я поднимался по ступеням, когда неожиданно заметил пересечение двух огней, отразившееся на ледовой дорожке, которую еще не успели посыпать золой. Я повернулся вовремя, чтобы увидеть, как все произошло.

Машина скорой помощи выезжала с площадки перед корпусом неотложной терапии, в то время, как такси с мисс Стенсфилд подъезжало к больнице. Такси ехало слишком быстро, чтобы успеть затормозить. Водитель запаниковал и резко нажал на тормоз вместо того, чтобы "подкачать" его. Такси закружилось и начало переворачиваться на бок. Зажженная мигалка "скорой" отбрасывала полосы кроваво-красного света, освещавшего место происшествия. В какой-то момент полоса света упала на лицо Сандры Стенсфилд. Это было лицо из моего сна - окровавленное, с широко раскрытыми глазами.

Я выкрикнул ее имя, сбежал две ступеньки вниз, поскользнулся и упал, растянувшись. Я почувствовал парализующую боль в локте, но все же сумел взобраться на свой черный портфель. За всем остальным я наблюдал лежа, ощущая зон в ушах и острую боль в локте.

"Скорая" затормозила и также начала вращаться, ударившись задом об основание статуи. Двери распахнулись, и каталка, к счастью пустая, выскочила, словно язык, и помчалась вниз по улице на своих колесах. Молодая женщина на тротуаре закричала и попыталась убежать, когда две машины приблизились друг к другу. Сделав два больших шага, она поскользнулась и упала на живот. Ее сумочка вылетела из рук и заскользила по ледяному тротуару, словно бита по дорожке кегельбана.

Такси продолжало вертеться и теперь двигалось назад. Я хорошо видел водителя. Он крутил руль как сумасшедший. "Скорая" отскочила от статуи и врезалась в бок такси. Машина закружилась с новой силой и со всего маху ударилась об основание постамента. Горевшая желтая табличка взорвалась, словно бомба. Левый бок такси смялся, как папиросная бумага. Через мгновение увидел, что удар не полностью пришелся на левую сторону. Машина угодила в угол пьедестала с такой силой, что могла бы быть разрезана пополам.

Во все стороны брызнули стекла. А моя пациентка была выброшена через правую половину заднего стекла изуродованной машины, как тряпичная кукла. Я снова был на ногах, не замечая этого. Я помчался вниз по обледенелым ступеням, снова поскользнулся, но устоял. Единственное, в чем я отдавал себе отчет - это мисс Стенсфилд, лежащая в тени зловещей статуи, рядом с тем местом, где "скорая" нашла успокоение, перевернувшись на бок, а ее мигалка продолжала разрывать ночь красными вспышками. Было что-то до жути ненормальное в лежавшей фигуре, но, честно говоря, я не хотел верить, что знаю в чем дело, пока моя нога не наткнулась на какой-то предмет. То, что я задел, заскользило прочь, как сумочка молодой женщины. Оно скорее скользило, чем катилось. И только колыхание волос, перепачканных в крови и усеянных осколками стекла, но узнаваемых по их золотистому оттенку, заставило меня понять, что это было. Во время аварии ей оторвало голову. Ее-то и задела моя нога.

Двигаясь, словно во сне, я подошел и перевернул ее тело. Я думаю, что пытался закричать, как только увидел это. Но не мог издать ни единого звука. Женщина еще дышала, вы представляете, джентльмены. Ее грудь поднималась и опускалась в ритме быстрого и легкого дыхания. Снег падал на ее раскрытое пальто и окровавленное платье. И я слышал какой-то высокий свистящий звук. Он походил на шум закипающего напитка. Это ветер входил и выходил через ее открытое горло - маленькие вскрики воздуха, проходящего через голосовые связки, у которых не осталось рта, чтобы обратить их в членораздельные звуки.

Я хотел убежать, но у меня не было сил. Я упал на колени рядом с ее телом, прикрывая рот рукой. Вдруг я заметил свежую кровь, проступающую через нижнюю часть ее одежды... и какое-то движение. И неожиданно поверил в то, что еще можно спасти ребенка.

Мне кажется, что, когда я задрал ее одежду до груди, я засмеялся. Наверное, я обезумел. Ее тело было еще теплым. Я помню это. Я помню, как оно колыхалось при ее дыхании. Один из фельдшеров скорой помощи подошел ко мне, шатаясь, словно пьяный, и держась одной рукой за голову. Сквозь его пальцы сочилась кровь.

Я все еще смеялся. Мои руки убедились в том, что она полностью раскрыта.

Фельдшер смотрел на обезглавленное тело Сандры Стенсфилд широко раскрытыми глазами. Я не знаю, сознавал ли он, что тело еще дышало. Возможно, он приписывал это нервной реакции, что-то вроде конечного рефлекса. Цыплята могут бегать некоторое время с отрезанной головой, а люди лишь дернуться раз другой... да и только.

"Хватит глазеть на нее и найди мне простыню", - зашипел я на него.

Он поплелся куда-то, но не в направлении "скорой". Он просто удалился в ночь. Я не представляю, куда он делся. Я повернулся к мертвой женщине, хотя она была и не совсем мертва, помедлил немного и скинул пальто. Я приподнял ее бедра, чтобы подложить его под тело. Я все еще слышал дыхание, производимое ее лишенным головы телом. Иногда я до сих пор слышу его, джентльмены. В моих снах.

Пожалуйста, поймите, что все произошло в считанные секунды. Мое восприятие было доведено до крайнего предела, и потому мне казалось, что прошло много времени. Из больницы только начали выбегать люди, чтобы узнать, что случилось, и рядом со мной пронзительно закричала какая-то женщина, увидевшая отрезанную голову на мостовой.

Я раскрыл свой черный портфель, благодаря бога, что не потерял его при падении, и достал короткий скальпель. Разрезав нижнее белье, я отложил его в сторону. Водитель "Скорой" приблизился ко мне, но остановился, как вкопанный, не дойдя несколько шагов. Я посмотрел на него в ожидании простыни, но понял, что ничего не добьюсь от него. Он уставился на дышащее тело, и его глаза начали округляться и, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Затем он грохнулся на колени и воздал небу руки. Он собирался молиться, я почти уверен в этом. Фельдшер мог и не знать, что увиденное им невозможно, но этот парень знал наверняка. Через минуту он убрался восвояси, еле живой.

В тот день я взял с собой хирургические щипцы, даже не знаю, почему. Я не пользовался ими более трех лет после того, как один врач, не буду называть его, пробил ими висок новорожденного, вытаскивая его из чрева матери. Ребенок мгновенно умер.

Но, тем не менее, мои щипцы были при мне в тот вечер.

Тело мисс Стенсфилд напряглось, а живот стал как камень. Я увидел темя ребенка, окровавленное, в плевре, но пульсирующее. Значит, он был жив.

Твердь снова размягчилась. Темя исчезло из вида. Чей-то голос позади меня спросили: "Чем могу помочь, доктор?"

Это была медсестра средних лет, тот тип женщины, который часто становится опорой в нашей профессии. Ее лицо было бледным, как молоко, и хотя на нем застыло выражение суеверного ужаса при виде этого странно дышащего тела, я не заметил в ее глазах ни малейшего признака того опасного состояния шока, которое лишает людей способности действовать. "Нужна простыня, - быстро сказал я. - Думаю, что у нас есть еще шанс.

Позади нее я разглядел около дюжины человек из больницы, столпившихся на ступенях и не желающих приблизиться. Много ли им было видно оттуда? У меня не было возможности узнать об этом наверняка. Могу лишь сказать, что в течение нескольких дней после того случая многие в больнице избегали меня (некоторые и после), и никто, включая и эту медсестру, никогда не спрашивал меня о том, что произошло.

Она повернулась и направилась к больнице.

"Сестра! - позвал я. - У нас не времени. Возьмите простыню в "Скорой". Ребенок вот-вот появится".

Она подошла к машине, скользя по мокрому снегу своими туфлями на белых каблуках. Я повернулся к мисс Стенсфилд.

Вместо того, чтобы замедлиться, дыхание стало более учащенным, и тело снова напряглось. Голова ребенка появилась опять, но на этот раз не исчезла. Он просто начал выбираться наружу. Щипцы не понадобились вовсе. Ребенок словно выплыл в мои руки. Я видел, как снег падал на его окровавленное тельце. Это был мальчик. Его маленькие кулачки зашевелились и он издал тонкий жалобный крик.

"Сестра! - закричал я. - Шевелите побыстрей вашей задницей, черт бы вас побрал!"

Это прозвучало слишком грубо, но на мгновение я почувствовал, что я снова во Франции и снаряды опять будут свистеть над головой.

Раздался рокот пулеметов, и немцы будут возникать из мрака, скользя, падая и умирая в грязи и копоти. "Дешевое волшебство" - подумал я, видя, как человеческие тела шатаются, поворачиваются и падают. - Но ты права, Сандра, это все, что мы имеем".

Я никогда еще не был настолько близок к тому, чтобы потерять рассудок, джентльмены.

"Сестра, ради всего святого!"

Ребенок заплакал опять - такой тонкий, потерянный звук! - и замолчал. Пар, поднимавшийся от его тела, стал намного реже.

Я поднес его лицо ко рту, ощущая запах крови и легкий аромат плаценты. Дунув в его рот, я услышал слабый ответный вздох. Наконец, медсестра подошла, и я протянул руку за простыней.

Она стояла в нерешительности, не отдавая мне простынь. "Доктор, а что... что если это монстр?"

"Дайте мне простыню, - сказал я. - Дайте мне ее, иначе я надену вам вашу задницу на голову".

"Хорошо, доктор", - ответила она очень спокойно (мы должны благословлять женщин, джентльмены, которые часто понимают нас только потому, что не пытаются понять). Я завернул ребенка и отдал его медсестре. "Если вы уроните его, я заставлю вас съесть эту простыню".

"Да, доктор".

Я наблюдал, как она возвращалась в больницу ребенком и как толпа расступилась, пропуская ее. Затем я поднялся и попятился от тела. Это дыхание, как у ребенка - толчок, пауза... толчок... пауза.

Я опять начал пятиться, и моя нога на что-то наткнулась. Я обернулся. Это была ее голова. Подчинившись какому-то приказу внутри меня, я встал на колено и перевернул голову. Глаза были раскрыты - ее карие глаза, которые всегда были полны жизни и решимости. И они все еще были полны решимости. Джентльмена, она видела меня, Ее зубы были плотно сжаты, а губы чуть приоткрыты. Я слышал, как воздух входил и выходил через эти зубы и губы в ритме "паровоза". Ее глаза двигались: они скосились чуть влево, словно чтобы лучше меня видеть. Ее губы раскрылись. Они выговорили четыре слова: "Спасибо, доктор Маккэррон". И я услышал их, джентльмены. Но не из ее рта. Из голосовых связок, в двадцати футах от меня. Но поскольку ее язык, губы и зубы - то, что мы используем для артикуляции слов, находились здесь, ее слова были лишь набором звуков. Однако, количество этих звуков соответствовало количеству гласных во фразе "Спасибо, доктор Маккэррон".

"Поздравляю, мисс Стенсфилд, - сказал я. - У вас мальчик".

Ее губы пришли в движение, и позади меня раздались тонкий едва различимый звук... аииии...

Решимость в ее глазах погасла. Казалось, что теперь они смотрят на что-то вне меня, может быть, на это черное, заснеженное небо. Потом они закрылись. Она задышала снова и остановилась. Все было кончено.

От тех событий, что произошли у меня на глазах и свидетелями которых стали служанка, водитель и, может быть, кто-то вдаль, поверх парка, как будто ничего достойного внимания и не произошло, и такая удивительная решимость ничего не значила в этом жестоком и бесчувственном мире. Или, что еще хуже, только она одна и имела какое-то значение, только в ней одной был какой-то смысл.

Помню, что я стоял на коленях перед ее головой и рыдал. Я все еще рыдал, когда подошедшие врачи и две медсестры помогли мне встать и увели в больницу.

У Маккэррона погасла трубка.

Он зажег ее, а мы продолжали сидеть в абсолютной тишине. Снаружи яростно завывал ветер. Маккэррон посмотрел по сторонам, словно удивляясь, что мы еще оставались в комнате.

"Вот и все, - сказал он. - Конец истории!"

"Чего вы еще ждете? Огненные колесницы?" - фыркнул он, а потом задумался.

"Я оплатил все расходы на ее похороны. У нее больше никого не было, вы знаете. - Он улыбнулся. - Да, моя медсестра, Элла Дэвидсон, настояла на том, чтобы внести двадцать пять долларов, что для нее было огромной суммой. Но когда Дэвидсон настаивает на чем-то..." Он пожал плечами и затем рассмеялся.

"Вы уверены, что это не было простым рефлексом? - услышал я собственный голос. - Вы действительно уверены..."

"Абсолютно уверен", - невозмутимо сказал Маккэррон. - Завершение родов длилось не секунды, а минуты. И иногда я думаю, что она могла бы держаться и дольше, если бы было необходимо. Слава богу, что этого не понадобилось".

"А что с ребенком?" - спросил Иохансен.

Маккэррон затянулся. "Его усыновили, - сказал он. - И вы понимаете, что даже в те времена все документы об усыновлении держались в секрете". "Понятно, но что с ребенком?" - снова спросил Иохансен, и Маккэррон засмеялся с некоторым раздражением. ()

"Вы всегда идете до конца, не так ли?" - спросил он Иохансена.

Иохансен покачал головой. "Некоторые люди не могут иначе, на их беду. Ну, и что с ребенком?" ( )

"Хорошо, раз вы настаиваете, вы конечно понимаете, что мне было интересно узнать о нем как можно больше. Я действительно следил за его судьбой и продолжаю это делать. Некий молодой человек и его жена, жившие в Мэне и не имевшие детей, усыновили ребенка и назвали его... ну, скажем, Джоном - хорошее имя, не правда ли".

Он затянулся, но его трубка снова погасла. Я чувствовал присутствие Стивенса за моей спиной. Вскоре мы разойдемся и вернемся к нашим будням. А истории, как сказал Маккэррон, начнутся лишь в следующем году.

"Ребенок, который родился той ночью, возглавляет в настоящий момент английское отделение одного из самых престижных частных колледжей в стране, - сказал Маккэррон. - Ему еще нет и сорока пяти. Он слишком молод для такой должности. Но в один прекрасный день он может стать президентом этого заведения. Я не сомневаюсь в этом. Он красив, умен и обаятелен. Однажды, по какому-то случаю, я обедал с ним в клубе преподавателей колледжа. Нас было четверо. Я мало говорил и, в основном, наблюдал за ним. У него решимость его матери, джентльмены... и такие же карие глаза".

III. Клуб

Стивенс, как всегда, стоял наготове с нашим пальто, желая всем наисчастливейшего Рождества и выражая благодарность за проявленную щедрость. Я постарался оказаться последним, и Стивенс ничуть не удивился, когда я сказал:

"Я хотел бы задать один вопрос, если вы не возражаете".

Он улыбнулся. "Конечно, нет", - ответил он.

"Рождество - подходящее время для вопросов".

Где-то внизу, слева от холла - там мне не доводилось бывать - звонко тикали старинные часы. Я слышал запах старой кожи, пропитанного маслом дерева и, чуть более слабый, почти неуловимый запах одеколона Стивенса. "Но я должен предупредит вас, - добавил Стивенс, - что лучше не задавать слишком много вопросов. Если вы решили продолжать приходить сюда".

"Кого-нибудь уже выгоняли за то, что они задавали много вопросов?" Выгоняли было не совсем то слово, которое я хотел произнести, но по смыслу оно подходило тому, что я имел в виду.

"Нет, - ответил Стивенс своим как всегда низким и вежливым голосом. -Просто они предпочли держаться подальше".

Я выдержал его взгляд, чувствуя, как мурашки пробежали по моей спине, словно невидимая холодная рука легла мне на позвоночник. Я вспомнил странный звук, который шел сверху, и еще раз попытался представить, сколько же комнат было там на самом деле.

"Если вы все еще хотите задать вопрос, то я к вашим услугам. Вечер уже закончился и..."

"И вам предстоит долгий путь поездом?" - спросил я, но Стивенс лишь нетерпеливо посмотрел на меня.

"Хорошо, - решился я. - Здесь в библиотеке есть книги, которые я нигде больше не смог найти, ни в нью-йоркской библиотеке, ни в каталогах букинистов, ни в публикуемых справочниках. Бильярдный стол в Маленькой комнате имеет марку "Норд". Я никогда не слышал о такой и позвонил в Международную комиссию по торговым маркам. У них зарегистрировано два "Норда" - один производит лыжи, а другой изготовляет кухонные принадлежности. В длинной комнате находится музыкальный автомат "Seafront". Но в списках комиссии имеется лишь "Seeburg", а не "Seafront". "В чем суть вашего вопроса, мистер Эдли?"

Его голос был мягок, как обычно, но что-то жуткое появилось неожиданно в его глазах... нет, честно говоря, даже не в глазах. Ужас, который я почувствовал, пронизывал всю атмосферу вокруг. Размеренный ход часов перестал быть звуком, задаваемым маятником - это было топанье ног палача. Запахи масла и кожи стали резче и несли в себе какую-то угрозу. И когда снаружи вновь послышался резкий порыв ветра, я был уверен, что распахнувшаяся дверь представит моему взору не Тридцать пятую улицу, а безумный пейзаж в стиле Кларка Эштона Смита, где острые силуэты деревьев вычерчены на стерильном горизонте, над которым сияют два красных солнца. Он прекрасно знал, что я собираюсь спросить. Я понял это по его серым глазам.

Откуда взялись здесь эти вещи? Я хотел спросить именно это. О, я прекрасно знаю откуда вы родом, Стивенс; этот акцент не из измерения икс, а из Бруклина. Но куда вы идете? Откуда у вас эта печать безвременья во взгляде и на лице? И, Стивенс, где мы находимся сейчас, в эту секунду?

Но он ждал моего вопроса.

Я открыл рот, и вопрос, вышедший из моих уст, был таков: "Много ли комнат наверху?"

"О, да, сэр, - сказал он, не упуская моего взгляда. - Очень много. Человек даже может потеряться. На самом деле, люди теряются. Иногда мне кажется, что они уходят далеко. Двери и коридоры".

"И входи и выходы?"

Его брови слегка поднялись: "Да. Входы и выходы".

Он продолжал ждать, но я уже спросил достаточно - я подошел к краю чего-то, что, возможно, сведет меня с ума.

"Спасибо, Стивенс".

"Не за что, сэр". Он подал мне пальто. ()

"Еще будут истории?"

"Здесь, сэр, всегда много историй".

Этот вечер произошел много лет назад, а за эти годы моя память явно не улучшилась. Но я прекрасно помню ощущение страха, охватившее меня, когда Стивенс широко раскрыл дубовую дверь - страха, что я увижу тот чуждый ландшафт в кровавом свете двух солнц, которые могут зайти и принести тьму на много часов или на века. Я не могу объяснить это, но уверяю вас, что тот мир существует. Я убежден в этом также, как Маккэррон был убежден, что оторванная голова Санды Стенсфилд продолжала дышать. Я подумал в те нескончаемые секунды, что дверь откроется, и Стивенс вышвырнет меня в этот мир, и я услышу, как дверь навсегда захлопнется за мной.

Но вместо всего этого я увидел Тридцать пятую улицу и такси, ожидающее перед домом. Я почувствовал страшное облегчение.

"Да, всегда много историй, - повторил Стивенс. - Спокойной ночи, сэр".

Всегда много историй.

Действительно, их было много. И когда-нибудь, может быть, я расскажу вам еще одну.

17

10 11 12 13 14 15 16 17



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.