Электронная библиотека книг Стивена Кинга

Обложка книги Стивена Кинга -  Бессоница
Бессоница

только в поле зрения появится Общественный центр Дерри, Эд положит палец на белую кнопку, начав таким образом свой акт камикадзе. А перед самым тараном здания нажмет на кнопку. Бом-бум - прощай, жизнь.

"Разорви провода, Ральф! Отсоедини их!"

Отличная идея, но с одним недостатком: находясь на этом уровне, Pальф не мог порвать даже паутину. А это означало, что Ральфу придется опуститься в страну Шот-таймеров. Но только он приготовился к спуску, как справа от него раздался мягкий голос, окликнувший его по имени:

Ральф.

Справа? Невозможно. Справа ничего не было, кроме кресла второго пилота, борта самолета и сумеречного воздуха Новой Англии. Продольный шрам на руке Ральфа начал покалывать, как нить накаливания в электрообогревателе.

Ральф!

Не смотри. Вообще не обращай внимания.

Но он не мог. Некая огромная, мощная сила навалилась на него, и голова Ральфа начала поворачиваться. Он сопротивлялся, осознавая, что угол крена самолета увеличивается, но и это не помогло.

Ральф, посмотри на меня - не бойся.

Он совершил последнюю отчаянную попытку непослушания, но она не удалась. Голова Ральфа продолжала поворачиваться, и внезапно оказалось, что он смотрит на свою мать, умершую от рака легких четверть века назад.

4

Берта Робертс сидела в плетеном кресле-качалке в пяти футах за бортом кабины самолета. Она вязала, раскачиваясь в миле над поверхностью земли. На ее ногах красовались тапочки, отороченные мехом норки, - Ральф подарил их матери в день ее пятидесятилетия. Плечи Берты укрывала розовая шаль. Значок с политическим лозунгом - "ПОБЕДИМ ВМЕСТЕ С УИЛЛКИ! " - скреплял шаль на груди.

"Все правильно, - подумал Ральф. - Она носила такие значки вместо украшений - это было ее маленькой слабостью. Как же я мог забыть?"

Единственным несоответствием, поразившим Ральфа (больше, чем то, что она была мертва, но в данный момент раскачивалась в кресле на высоте шести тысяч футов), являлось ярко-красное вязание в ее руках. Ральф никогда не видел мать вяжущей, не был даже уверен, что она владела этим искусством, однако мать действительно вязала. Спицы так и мелькали в ее проворных руках.

- Мама? Ма? Это действительно ты?

Спицы замерли, когда она оторвалась от кровавого полотна. Да, это его мать - по крайней мере, такой запомнил ее Ральф. Узкое лицо, брови домиком, карие глаза и тугой узел каштановых с проседью волос. И только сжатые губы включали в себе коварство... Пока она не улыбнулась.

Ральф Робертс! Я удивлена твоим вопросом!

Однако это не ответ, подумал Ральф. Он хотел произнести это вслух, но посчитал, что лучше промолчать. Справа от Берты в воздухе зависло молочно-белое пятно. Когда Ральф взглянул на него, пятно потемнело, превратившись в подставку для журналов, сделанную Ральфом в мастерской во время учебы в колледже. На подставке стопка журналов "Ридерз дайджест" и "Лайф".

Теперь земля далеко внизу исчезла, покрываясь коричневыми и темно-красными квадратиками, превращаясь в линолеум на полу кухни в доме его детства на Ричмонд-стрит в Мэри-Мид. Поначалу сквозь пол просвечивала земля, геометрические полоски ферм, но затем он стал плотным. Призрачное молочное пятно превратилось в маминого ангорского кота, возлежавшего на подоконнике и наблюдавшего за кружением чаек. Кот испустил дух приблизительно в то время, когда Дин Мартин и Джерри Льюис перестали вместе снимать фильмы. Тот старик прав, мой мальчик. Не надо вмешиваться в дела Лонгтаймеров, Позаботься о своей матери и не думай о том, что не касается тебя.

Не возражай мне.

"Позаботься о своей матери... Не возражай мне!".

Эти слова прекрасно выражали взгляды Берты Робертс на искусство воспитания детей. Касалось ли дело запрета на купание раньше, чем через час после еды, или покупки картофеля у пройдохи Бауэрса, старавшегося положить на дно пакета гнилые овощи, пролог (Позаботься о своей матери) и эпилог (Не возражай мне) всегда были одинаковы. А если тебе не удавалось заботиться или не удавалось не возражать, на сцену выступал Материнский Гнев, и тогда помогай тебе Бог. Берта ухватила спицы и вновь принялась вязать, снимая алые петли пальцами, отливавшими красноватым светом. Ральф считал, что это лишь иллюзия или просто окраска шерсти оказалась неустойчивой и перешла на пальцы матери.

Ее пальцы? Какая глупая ошибка. Ее пальцы.

Только... Над верхней губой женщины пробивались усики. Длинные. Неприятные. И незнакомые. Ральф помнил нежный пушок над верхней губой матери, но усики!

Нет. Они были новыми.

"Новые? Новые? О чем ты думаешь? Она умерла через два дня после покушения на Роберта Кеннеди в Лос-Анджелесе, так что же нового могло появиться в ней?"

Две сходящиеся плоскости расплывались по обе стороны от Берты Робертс, образуя стены кухни, в которой она проводила столько времени. На одной стене висела знакомая Ральфу картина, изображающая семейство за обедом - отец, мать и двое детишек. Они передавали друг другу картофель и початки кукурузы, вспоминая, казалось, лучшие дни. Никто из них не замечал пятого человека - бородатого мужчину в белом. Притаившись в углу, он наблюдал за ними. "ХРИСТОС, НЕВИДИМЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ" - сообщала надпись внизу картины. Хотя Ральф помнил, что Христос был добрым, стеснительным м едва ли годился для роли тайно подслушивающего и подглядывающего. Эта версия Христа, однако, выглядела холодно задумчивой... Оценивающей... Даже сидящей. На щеках этого мужчины в белом горел румянец, словно он услышал нечто, вызвавшее в нем ярость.

- Мам? Ты... Женщина вновь положила спицы на красное полотно - странно сияющее красное полотно - и движением руки остановила его.

Мама или не мама, какая разница, Ральф, - просто послушай меня. Не вмешивайся не в свое дело! Слишком поздно. Ты можешь все испортить. Голос был похож, но лицо... В основном кожа. Гладкая, без морщин кожа была единственным предметом тщеславия Берты Робертс. Кожа же создания, сидевшего в кресле, казалась грубой... Более чем грубой. Она была чешуйчатой. А на шее виднелись две припухлости (или это всего лишь ранки?). При виде этих язвочек ужасное воспоминание (сними это с меня, Джонни, пожалуйста, СНИМИ

возникло в глубинах мозга Ральфа. И... Ее аура. Где ее аура?

Не думай о моей ауре, не думай о той старой потаскухе, с которой ты связался в последнее время... Могу спорить, что Кэролайн переворачивается в гробу.

Рот сидящей в кресле женщины (не женщины, это нечто вовсе не женщина) больше не был маленьким. Нижняя губа сильно распухла. Рот кривился в презрительной ухмылке. В странно знакомой ухмылке.

Джонни, оно кусает меня. КУСАЕТ МЕНЯ!

Нечто неприятно знакомое в усиках над верхней губой.

Джонни, пожалуйста, его глаза, черные глаза.

Джонни не поможет тебе, мой мальчик. Он не помог тебе тогда, не сможет помочь и теперь.

Конечно, не сможет. Его старший брат Джонни умер шесть лет назад.

Скончался от сердечного приступа, возможно, такого же Случайного, как и тот, что унес из жизни Билла Мак-Говерна и... Ральф посмотрел налево, но кресло пилота также исчезло вместе с Эдом Дипно. Ральф увидел старую плиту, на которой его мать готовила в доме на Ричмонд-стрит (занятие, не нравившееся матери и не удававшееся ей всю жизнь), и дверь, ведущую в столовую. Он увидел кленовый обеденный стол.

В центре его стеклянная ваза с огненно-красными розами. У каждой розы было лицо... Кроваво-красное, задыхающееся лицо...

"Но это неправильно, - подумал Ральф. - Все неправильно.

Никогда в доме матери не стояли розы - у нее была аллергия на многие цветы и особенно розы. Когда мать проходила мимо роз, она чихала как безумная. Я вижу розы потому..."

Он взглянул на создание в кресле-качалке, на красные пальцы, которые, сплавляясь вместе, превращались в плавники. Ральф уставился на алое полотно, лежащее на коленях создания, и шрам на его руке начал покалывать. "Что же здесь происходит?"

Но, конечно, он узнал, что именно происходит; ему следовало лишь перевести взгляд от красного нечто, сидящего в кресле, на картину, висящую на стене, - ту, изображающую краснолицего злобного Иисуса, подглядывающего за семейной трапезой. Ральф находился не в своем старом доме в Мэри-Мид и не в самолете, летящем над Дерри.

Он находился при дворе Кровавого Царя.

Глава двадцать девятая

1

Не раздумывая, почему и с какой целью он так поступает, Ральф опустил руку в карман и сжал в ладони одну из сережек Луизы. Казалось, рука его находится очень далеко и принадлежит кому-то другому. Интересная вещь: оказывается, до настоящего момента он не понимал, что такое страх. Конечно, он думал, что боится, но это было иллюзией - единственный раз Ральф приблизился к страху в публичной библиотеке Дерри, когда Чарли Пикеринг воткнул в него нож и пообещал выпустить кишки. Однако по сравнению с тем, что переживал Ральф сейчас, это представлялось лишь кратковременным дискомфортом.

"Пришел зеленый человек... Он казался хорошим, но я могу и ошибаться".

Ральф надеялся, что Луиза не ошиблась; потому что теперь у него остался только зеленый человек.

Зеленый человек и серьги Луизы.

Ральф! Перестань витать в облаках! Смотри на свою мать, когда она разговаривает с тобой! Тебе уже семьдесят, а ведешь ты себя как шестнадцатилетний несмышленыш!

Он обернулся к рыбообразному предмету в кресле. Теперь тот лишь отдаленно напоминал его покойную мать.

- Ты не моя мать! А я по-прежнему нахожусь в самолете! ()

Нет, мой мальчик. Не стоит так думать. Сделай один шаг из моей кухни, и падать тебе придется очень долго.

- Не трать слов. Я вижу, что ты такое.

Нечто заговорило голосом задыхающегося от гнева человека, отчего в груди у Ральфа похолодело.

Нет. Может, ты так и считаешь, но ошибаешься. Да тебе не захочется смотреть, если я отброшу маскировку. Уж поверь мне, Ральф.

С возрастающим ужасом Ральф наблюдал, как эта мать-нечто превращается в огромного голодного угря, чьи острые зубы сверкали в открытой пасти; усы теперь свисали почти до воротника платья, по-прежнему одетого на это нечто.

Жабры, острые, словно лезвия, открывались и закрывались, обнажая красную внутреннюю пасть. Глаза округлялись, зрачки исчезали, глазницы расходились в стороны. Изменения продолжались, пока выпуклые глаза не оказались по обе стороны чешуйчатого лика создания.

Не смей шевелиться, Ральф. Возможно, ты погибнешь в результате взрыва, на каком бы уровне ни находился - здесь ударная волна также имеет силу, как и в любом здании, - но эта смерть все же лучше, чем моя смерть. Чудовище раскрыло пасть. Казалось, оно смеялось над ним.

- Кто ты? Кровавый Царь?

Так называет меня Эд - не правда ли, у нас должны быть собственные имена? Если тебе не нравится обращение "мамочка Робертс", почему бы не звать меня Царь-рыба? Ты ведь слышал по радио о Царь-рыбе?

Конечно, он об этом когда-то слышал... Но только настоящая Царь-рыба никогда не носила платья. К тому же настоящая Царь-рыба была Царицей-рыбой и обитала в глубинах Барренса.

2

Однажды летом, когда ему было семь лет, рыбача вместе с братом Джонни, Ральф Робертс поймал невероятных размеров рыбу - это случилось в те дни, когда без риска для здоровья можно было спокойно есть пойманное в водах Барренса. Ральф попросил старшего брата снять рыбу с крючка и поместить ее в ведро со свежей водой. Джонни отказался, ссылаясь на неписаный Кодекс Чести Рыбака: хороший рыбак сам копает червей, сам насаживает наживку, сам снимает добычу с крючка.

И только намного позже Ральф понял, что Джонни, возможно, пытался скрыть таким образом свой собственный страх перед огромным и каким-то чужеродным созданием, пойманным его младшим братишкой в грязных теплых водах реки.

Ральф все же заставил себя прикоснуться к извивающемуся колючему телу рыбины. А Джонни между тем еще добавил ужасу, предупредив братишку, что следует опасаться усов. "Они ядовиты. Бобби Терриолт говорил, что прикосновение усов может парализовать человека.

Представляешь, придется провести остаток жизни в инвалидной коляске, так что будь осторожен, Ральфи".

Ральф изо всех сил пытался снять рыбину с крючка, не касаясь усов (не веря Джонни насчет их ядовитости и в то же время доверяя полностью), глядя на жабры, глаза, вдыхая рыбный запах.

Наконец внутри рыбины что-то хрустнуло, и Ральф почувствовал, как освобождается крючок. Струйки крови потекли из уголков рта агонизирующего гиганта. Ральф облегченно вздохнул - как оказалось, преждевременно. Рыбина, мощно взмахнув хвостом, освободилась от крючка. Рука, освобождавшая крючок, соскользнула, и два пальца Ральфа мгновенно оказались в зубастой пасти.

Было ли больно? Ральф не мог вспомнить. Он помнил лишь непритворный крик ужаса, вырвавшийся из груди Джонни, и собственную уверенность, что рыба откусит ему пару пальцев правой руки.

Он помнил свой крик о помощи, но Джонни лишь пятился назад, лицо его стало мертвенно-бледным, а рот превратился в полоску отвращения. Ральф что есть мочи махал рукой, но рыбина вцепилась мертвой хваткой, усы (ядовитые усы, из-за них я проведу остаток жизни в инвалидной коляске) обвивались вокруг запястья, черные глаза неотрывно смотрели на него. Наконец Ральфу удалось ударить рыбину о дерево, перебив ей хребет.

Она, по-прежнему извиваясь, упала на траву, и Ральф наступил на рыбу ногой.

Изо рта изрыгнулась блевотина кишок, а из того места, куда вонзился каблук Ральфа, вырвался липкий поток окровавленной икры. Именно тогда он понял, что это не Царь-рыба, а Царица-рыба.

Ральф перевел взгляд на свою окровавленную, всю в крупных чешуйках руку и завыл, как банши . Когда, пытаясь успокоить брата, Джонни прикоснулся к его руке, Ральф бросился наутек и без передышки бежал до самого дома, а потом весь день отказывался выходить из своей комнаты. Прошло больше времени, прежде чем он смог съесть кусочек рыбы. С тех пор он вообще не имел с рыбами никаких дел.

До настоящего момента.

3

- Ральф?

Голос Луизы... Но какой далекий! Очень далекий!

- Ты должен немедленно что-то сделать! Не позволяй останавливать себя!

Теперь Ральф понял, что за красную шаль на коленях матери он принял окровавленную икру, устилавшую колени Кровавого Царя, который тянулся к Ральфу через это ужасное покрывало в притворной заботе.

Что-то случилось, Ральф? Где болит? Скажи своей мамочке.

- Ты не моя мать!

Нет. Я Царица рыб! Вообще-то я могу стать кем захочу. Возможно, тебе это не известно, но изменение формы тела стало почетным, проверенным временем обычаем Дерри.

- Ты знаком с зеленым человеком, который приходил к Луизе?

Конечно! Я знаю почти всех, проживающих по соседству!

Но Ральф подметил мгновенное замешательство на чешуйчатой физиономии. Вновь запылал шрам на руке, и Ральф осознал: даже если сейчас Луиза и рядом, вряд ли она может его видеть.

Царица-рыба источала пульсирующее, яркое свечение, постепенно окутывающее Ральфа. Свечение красное, а не черное, и это был саван; теперь Ральф знал, каково находиться внутри него, каково быть пойманным в паутину, сотканную из самых ужасных страхов, самых тяжелых переживаний, делающих душу больной. И не существовало возможности выхода, нельзя было разрезать этот саван так, как он вспорол саван, окружавший кольцо Эда.

"Если мне и удастся освободиться, - подумал Ральф, - то только мощным, быстрым рывком".

Ральф по-прежнему держал в руке серьгу. Теперь он зажал ее так, что острие застежки выглядывало между двумя пальцами, которые шестьдесят три года назад пыталась откусить рыбина. А потом вознес краткую молитву, но молился он не Господу, а зеленому человеку Луизы.

4

Рыбина еще немного наклонилась вперед, коварная ухмылка разлилась по безносой морде. Зубы внутри этой вялой ухмылки теперь казались еще длиннее и острее. Ральф заметил капли бесцветной жидкости, стекающие по усам, и подумал: "Яд. Провести оставшуюся жизнь в инвалидной коляске.

Боже, как я боюсь. Боюсь до смерти".

Луиза, крича очень издалека: - Торопись, Ральф! ТЕБЕ НАДО СПЕШИТЬ! А где-то ближе кричал маленький мальчик, кричал и размахивал ею, пытаясь освободить пальцы, похороненные в пасти беременного чудовища, не желающего разжимать челюсти.

Рыбина наклонилась еще ниже. Зашуршало платье, и Ральф уловил аромат духов своей матери - "Святая Елена", - смешанный с тошнотворным рыбьим запахом.

Я намерена довести дело, порученное Эду Дипно, до успешного конца, Ральф. Я сделаю все, чтобы мальчик, о котором толковали твои друзья, умер на руках матери, и мне не терпится увидеть его смерть. Я славно потрудилась в Дерри, а это значит, что мне придется покончить с тобой прямо сейчас, незамедлительно. Я... Ральф шагнул в сторону тухлого зловония. И теперь под абрисом фигуры своей матери, под очертаниями Царицы-рыбы, он начал замечать совсем иную фигуру. Фигуру яркого человека, красного мужчины с холодными глазами и безжалостным ртом. Этот мужчина напоминал Христа, виденного Ральфом пару секунд назад... Но не того, изображение которого висело на стене кухни его матери.

Выражение удивления прокралось в рыбьи глаза... И в холодные зрачки красного мужчины.

Что ты делаешь? Прочь от меня! Или тебе хочется провести остаток жизни в инвалидной коляске?

- О, я рассчитываю даже на худшее - дни моих побед определенно остались позади.

Голос набирал силу, он звучал, как голос его матери в минуты гнева. Слушайся меня, мой мальчик. Слушайся и не прекословь.

На мгновение приказ, отданный голосом, столь похожим на голос его матери, заставил Ральфа усомниться в своей правоте. Но затем он продолжил движение. Царица-рыба, откинувшись назад, забила хвостом под домашним платьем.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

- Не знаю, возможно, я хочу, просто хочу дернуть тебя за усы.

Убедиться, реальны ли они.

И собрав всю силу воли, чтобы не закричать и не убежать, Ральф протянул вперед правую руку. Серьга Луизы ощущалась в кулаке теплым маленьким камешком. Да и сама Луиза казалась очень близкой, что было вовсе не удивительно, учитывая, сколько ее ауры он поглотил. Возможно, теперь Луиза стала частью его самого. Ощущение ее присутствия приносило глубокое успокоение.

Нет, ты не посмеешь! Тебя сразу же парализует!

- Рыбы не ядовиты - это всего лишь выдумка десятилетнего ребенка, еще более испуганного, чем я.

Ральф потянулся к усам правой рукой с зажатой между пальцами сережкой штырьком вперед, и массивная чешуйчатая голова отпрянула назад, как он и предполагал в глубине души. Голова стала раскалываться и изменяться, пропуская поток красной ауры. "Если боль имеет цвет, подумал Ральф, - то вот он". И прежде чем изменения пошли дальше, прежде чем существо, теперь уже ясно видимое - высокий, холодно-красивый блондин со сверкающими красными глазами, - смогло выбраться из созданного им самим иллюзорного сияния, Ральф воткнул острый штырек сережки прямо в черный, выпученный рыбий глаз чудовища.

5

Создание загудело - как цикада - и попыталось отступить назад.

Хвост защелкал, как лист плотной бумаги, попавший в лопасти вентилятора.

Существо сдвинулось в кресле, которое изменялось, превращаясь в подобие трона, высеченного из оранжевого камня. А затем хвост исчез, Царица-рыба исчезла, и теперь сам Кровавый Царь с искаженным от боли и удивления лицом восседал на своем троне. Один его глаз, красный, как у рыси в отблесках пожара, уставился на Ральфа; другой же был наполнен яростным, разбивающимся сверканием бриллиантов. Левой рукой Ральф потянулся к покрывалу из рыбьей икры, отбросил его прочь, но ничего не увидел, кроме черноты другой стороны уродца. ()

Другой стороны савана. Выхода.

Тебя предупредили, проклятый Шот-таймер! И ты считаешь, что можешь дергать меня за усы? Что ж, посмотрим. Посмотрим!

И вновь Кровавый Царь подался на своем троне вперед, губы его искривились, а уцелевший глаз источал красное свечение. Ральф с трудом сдержал желание отдернуть опустевшую правую руку. Вместо этого он протянул ее к открывшемуся рту Кровавого Царя, рту, намеревавшемуся проглотить его руку, как в давние дни это пыталась проделать рыбина.

Нечто - не плоть - облепило его руку, а затем начало жалить, как тысяча оводов. Одновременно Ральф почувствовал, как настоящие зубы - нет, клыки - впились в его руку. Через секунду, самое большее две.

Кровавый Царь прокусит ему запястье и проглотит кисть.

Ральф закрыл глаза и моментально вошел в мысленный поток концентрации, позволяющий совершать перемещения между уровнями, - его боль и страх не стали здесь барьером, препятствием. Только на этот раз целью было не движение, а запуск в ход. Клото и Лахесис имплантировали мину-ловушку в его руку, и теперь пришло время воспользоваться ею.

Ральф почувствовал внутренний щелчок. Шрам на его руке моментально раскалился добела. Этот жар не приносил боли, но вырвался из него расходящимися кругами энергий. Его сознание зафиксировало титаническую зеленую вспышку, настолько яркую, что на мгновение Ральфу показалось, будто вокруг него взорвался Изумрудный Город Королевства Оз. Что-то (или кто-то) кричало. Высокий, режущий звук сводил с ума, вслед за криком последовал глухой удар.

Внезапный вихрь силы пронесся мимо Ральфа, распространяясь веерообразным потоком ветра и растворяющимся зеленым светом. Он уловил странный, искаженный образ Кровавого Царя, уже не красивого и вовсе не молодого, но древнего, скрюченного и наименее подобного человеку из всех пришельцев, когда-либо занесенных на шот-таймеровский уровень существования. Затем нечто открылось над их головами, обнажая прострел темноты, пронзаемый пересекающимися вихревыми потоками и разноцветными лучами. Казалось, Кровавого Царя будто ветром взметнуло в этот прострел, подобно опавшему листу. Краски становились ярче, и Ральф отвернулся, подняв руку, чтобы прикрыть глаза. Он понимал, что между его уровнем и непостижимыми пластами иного существования открылся канал; и еще он понимал, что если будет продолжать смотреть в это усиливающееся свечение, на эти (смертоносные огни) бушующие краски, то смерть станет для него не худшим, а наилучшим исходом. Он не только зажмурил глаза; он зажмурил свой разум.

А через секунду исчезло все - существо, представившееся Эду в качестве Кровавого Царя, кухня в их старом доме на Ричмонд-стрит, кресло-качалка его матери. Ральф стоял на коленях в шести футах над носом "Чироки", подняв руки вверх, как ребенок, которому частенько перепадает от жестоких родителей, а взглянув вниз, увидел Общественный центр и примыкающую к нему автостоянку. Вначале Ральфу показалось, что это обман, оптическая иллюзия, потому что фонари автостоянки словно расходились в стороны. Они напоминали толпу слишком высоких и очень худых людей, начинающих расходиться в конце грандиозного зрелища. Да и сама стоянка как бы... Ну... Расширялась. "Не расширялась, она приближается, - подумал Ральф.

- Самолет снижается. Эд начинает исполнять роль камикадзе".

6

Ральф застыл на месте, не просто удивленный, а завороженный своим положением. Он превратился в мифическое промежуточное существо - определенно не в бога (ни один бог не может испытывать такую усталость и страх), но и не в такое земное создание, как человек. Так вот что значит настоящий полет; вот что значит смотреть на землю сверху, без всяких границ. Это...

- РАЛЬФ!

Крик Луизы пистолетным выстрелом разорвался в ухе. Ральф вздрогнул, и как только его взгляд оторвался от гипнотизирующего вида простирающейся внизу земли, он смог двигаться. Встав с колен, он прошел в самолет. Это действие далось Ральфу легко - так человек проделывает обратный путь домой.

Ветер не обдувал лицо и не откидывал волосы со лба, а когда левое плечо прошло сквозь пропеллер "Чироки", вертящиеся лопасти поранили его не больше, чем поранили бы дым.

Он увидел бледное красивое лицо Эда - лицо вечного странника - "он странником был в этом мире, - он, как скорбный дух, сюда был занесен" - герой поэмы , читая которую Кэролайн всегда плакала, - и прежнее ощущение жалости и сочувствия сменилось гневом. Очень трудно по-настоящему гневаться на Эда - в конце концов, он лишь пешка, передвигаемая по шахматной доске, - и все же здание, в которое он направлял свой самолет, заполнено настоящими, реальными людьми. Невинными людьми.

Ральф подметил детское упрямство и в то же время волю в одурманенном лице Эда и, проходя сквозь тонкую стенку кабины пилота, подумал:

"На определенном уровне, Эд, ты знал, что в тебя вошел дьявол. ( )

Думаю, ты мог изгнать его... Разве не говорили мистер Л.

И мистер К., что всегда есть возможность выбора? И если есть выбор, значит, ты сам сделал его". Голова Ральфа возвышалась над самолетом, и он вновь встал на колени.

Панорама Общественного центра заполнила все лобовое стекло, и Ральф понял, что уже поздно останавливать Эда.

Достав из кармана оставшуюся сережку, Ральф и ее зажал между пальцами штырьком наружу, затем взял дверной звонок. Второй рукой он обхватил провода, протянутые между коробкой и звонком. Ральф закрыл глаза и сконцентрировался, вызывая перемещение. В животе возникло ощущение пустоты, и Ральф успел подумать: "Ух ты! Прямо лифт-экспресс!"

И вновь он оказался на уровне Шот-таймеров, где не было места ни для богов и дьяволов, ни для лысоголовых докторов-коротышек с их магическими ножницами и скальпелями, ни для каких-либо аур. Он опустился вниз, где хождение сквозь стены было невозможным. На уровне Шот-таймеров он становился видимым... И, насколько понял Ральф, Эд делал именно это - смотрел на него:

- Ральф? - Это был голос человека, только что очнувшегося от глубочайшего сна. - Ральф Робертс? А что ты здесь делаешь?

- О, я находился поблизости и подумал, что могу заскочить в гости, - ответил Ральф. - Нанести визит, так сказать. - Произнеся это, Ральф вырвал провода, отходящие от коробки.

7

- Нет! - крикнул Эд. - О нет! Ты же все испортишь! "А как же", - подумал Ральф и потянулся в штурвалу.

Теперь Общественный центр находился всего в двенадцати сотнях футов от них, возможно, даже ближе. Ральф до сих пор не знал, что находится в коробке, пристроенной на сиденье второго пилота, - скорее всего, пластиковая взрывчатка, используемая террористами в фильмах с участием Чака Норриса и Стивена Сигала. Предполагалось, что она абсолютно стабильна - в отличие от нитроглицерина в "Плате за страх" Клузо , - но вряд ли сейчас подходящее время для веры в Сказки Киномира. Даже твердая взрывчатка могла взорваться без детонатора, если ее сбросить с высоты двух миль.

Ральф до упора повернул штурвал налево. Общественный центр под ними стал разворачиваться, словно оказавшись сверху огромного колеса.

- Нет, нет, ублюдок! - завопил Эд, и что-то, напоминающее маленький молоток, врезалось Ральфу в бок, парализуя его болью и лишая возможности дышать. При втором ударе рука Ральфа соскользнула со штурвала.

Эд ухватился за него и яростно крутнул назад. Общественный центр, сместившийся к краю лобового стекла, вновь начал поворачиваться к мертвой точке.

Ральф вцепился в штурвал. Эд ребром ладони оттолкнул голову Ральфа назад.

- Ну зачем ты вмешался? - прорычал он. - Почему ты сунулся не туда? - Лицо Эда исказилось в зверином оскале. Появление Ральфа в кабине пилота должно было бы явиться для Эда шоком и вывести его из строя; однако этого не произошло.

"Конечно, нет, ведь он сумасшедший", - подумал Ральф и внезапно мысленно закричал:

- Клото! Лахесис! Помогите мне! Ради Бога, помогите мне!

Ничего. Вряд ли его крик вырвался хоть куда-нибудь. Он ведь опустился на уровень Шот-таймеров, а это означало, что он остался наедине с собой.

Теперь от Общественного центра их отделяли всего восемьсот-девятьсот футов. Ральф видел каждый кирпич, каждое окно, каждого человека, стоящего снаружи, - он даже мог различить, кто из них держит плакаты. Люди смотрели вверх, как бы пытаясь понять, что намерен выкинуть этот безумный самолет.

Ральф пока не замечал страха на их лицах, но через три-четыре секунды... Он вновь бросился к Эду, не обращая внимания на ноющую боль в боку, выбрасывал вперед правую руку, сжатую в кулак,

40



система комментирования CACKLE
Все представленные материалы выложены лишь для ознакомления. Для использования их в коммерческих целях свяжитесь с правообладателями.